На следующий день херуски выстроились для битвы за Везером. Германик, ещё не успевший навести мосты через реку, не счёл возможным принять вызов. Он ограничился отправкой римской кавалерии, а батавы, переправившиеся вброд в нескольких местах, завязали довольно жаркую стычку.
Затем сам полководец перешёл Везер со всей армией и от перебежчика узнал, что херуски, усиленные другими германскими племенами, готовятся атаковать его лагерь. Он принял меры против внезапного нападения. Понимая, что битва неизбежна, он хотел убедиться в настроении своих солдат и искал способ точно их узнать. Он рассуждал сам с собой: офицеры часто докладывают приятное, а не правду; вольноотпущенники – рабские души, которым нельзя доверять; даже друзья склонны к лести; если же собрать войско, то горстка самых горячих задаёт тон толпе, которая бездумно следует за ними. Из этих размышлений он сделал вывод, что единственный способ узнать истину – подслушать солдат, когда они, собравшись вместе и не находясь под взглядами командиров, в свободной атмосфере военных трапез раскрывают свои сердца, откровенно высказывая страхи и надежды.
«Итак, в начале ночи он тайно выходит в сопровождении лишь одного друга, закутавшись в мех по германской моде. Крадучись окольными путями, он обходит весь лагерь, прислушивается у входа в палатки и наслаждается сладостным удовлетворением, слыша искренние похвалы в свой адрес. Один хвалил благородную внешность принца, другой – его высокое происхождение: большинство же подчеркивало более ценные качества – его стойкость в перенесении тягот, кротость, неизменное душевное равновесие как в делах, так и в развлечениях: все соглашались, что должны доказать ему в битве свою преданность и благодарность; вместе с тем они возбуждали себя против коварства варваров и призывали друг друга принести их в жертву мести и славе римского имени.
В это время один из врагов, знавший латынь, подъехал верхом к укреплениям и громко крикнул, что Арминий обещает каждому перебежчику в его лагерь почтенный брак, земли и по сто сестерциев ежедневно до конца войны. Римские солдаты были возмущены этими оскорбительными предложениями. Они говорили друг другу: «Пусть наступит этот давно ожидаемый день битвы! Да, мы овладеем землями германцев, уведем их жен в плен. Это счастливое предзнаменование: жены и имущество врагов станут нашей добычей».
Около полуночи варвары приблизились к римскому лагерю, чтобы оскорбить его; но, обнаружив бдительную охрану, отступили, даже не выпустив ни одной стрелы.
Я не стал бы упоминать о сновидении, которое посетило Германика в ту же ночь, если бы внимание Тацита к этому факту не доказывало, что этот писатель – которого никто не обвинит в излишней религиозности и в чьих трудах встречаются даже следы нечестия – тем не менее придавал некоторую веру снам, равно как и авгуриям, о которых он говорит чуть ниже и которые, по-видимому, далеки от его презрения: до того люди непоследовательны, часто проявляя детскую доверчивость к химерам, в то время как отрицают или принижают основные истины естественной религии.
«Германик, – пишет Тацит, – увидел счастливый сон. Ему снилось, что он приносит жертву; и когда его тога была забрызгана кровью жертв, он получил от своей бабки Ливии еще более прекрасную». Этот сон был обманчив. Ибо от Ливии Германику следовало ожидать лишь ненависти и козней.
Однако его уверенность возросла благодаря этому мнимому доброму знамению, и так как авгуры, по наблюдению Тацита, также предсказали успех, он собрал войска, чтобы по обычаю обратиться к ним с речью, в которой особенно старался внушить им, что римский солдат может сражаться с успехом среди лесов не хуже, чем на равнине. «Ибо, – говорил он, – огромные щиты варваров, их неимоверно длинные копья не так удобны среди стволов и зарослей, как римские дротики, мечи и щиты, соразмерные телу. Наносите удары чаще, целитесь в лицо. У германцев нет ни панцирей, ни шлемов. Даже их щиты не укреплены железом или толстой кожей – это лишь плетенки из прутьев или тонкие грубо раскрашенные доски. Да и то только первый ряд вооружен по-ихнему: у остальных – лишь обожженные палки или короткие стрелы. Что касается их тел, то если вид их дик, если у них хватает сил на краткий порыв, то, с другой стороны, им совершенно недостает стойкости: при ранении они теряются и, не страшась позора, не уважая своих вождей, разбегаются, обращаются в бегство, являясь в несчастье столь же трусливыми, сколь надменными и жестокими в удаче. Если утомление от долгих переходов, если тяготы плавания заставляют вас желать конца войны, – вот он, перед вами, в предстоящей битве. Мы ближе к Эльбе, чем к Рейну: за ней не будет больше войны, если только, следуя по стопам отца и дяди, я найду в вас рвение, поддержку и одержу победу в тех же землях, которые они прославили своими подвигами». Солдаты ответили на эту речь радостными кликами, и Германик дал сигнал к битве.
Арминий со своей стороны поднимал дух своих воинов, принижая врагов. «Кто эти римляне, с которыми вам предстоит сражаться? Беглецы из армии Вара, которых страх перед войной недавно довел до мятежа. Одни – со спинами, покрытыми ранами, другие – избитые бурями и волнами, приведены сюда как жертвы, уготованные мести германцев и гневу богов. Не думайте, что надежда воодушевляет их: вы видите, они избрали обход через Океан, чтобы мы не могли ни встретить их, ни преследовать, изгнав с наших земель. Но когда дело дойдет до рукопашной, ветры и весла не помогут побежденным. Вспомните только их жадность, жестокость, надменность. Остается ли нам иной достойный выбор, кроме как отстоять свою свободу или умереть, прежде чем впасть в рабство?» Воодушевленные этой речью, германцы громкими криками требовали боя.
Все было готово с обеих сторон, и битва произошла на равнине, которую Тацит называет Идиставизо, простиравшейся между Везером и рядом холмов и примыкавшей к высокому лесу. По мнению Юста Липсия, это поле битвы находилось недалеко от города Бремена. Несмотря на природную храбрость германцев и сильные побуждения, представленные им, победа не потребовала от римлян больших усилий. В то время как их пехота наступала с фронта, конница ударила варварам во фланг и в тыл, внеся такой беспорядок, что беглецы сталкивались, одни устремляясь с равнины в лес, другие – из леса на равнину.
Арминий в этом случае исполнил долг и солдата, и полководца, воодушевляя своих и подавая пример мужества в бою; и хотя раненый, он держался так стойко, что едва не был окружен. Лишь благодаря храбрости и силе коня он прорвался сквозь густые ряды, вымазав лицо собственной кровью, чтобы не быть узнанным. Впрочем, утверждали, что он спасся лишь потому, что хавки, служившие вспомогательным отрядом в римской армии, способствовали его бегству. Ингиомер постигла та же участь: подобная хитрость или его доблесть спасли его.
Поражение варваров было велико. Преследуемые на протяжении десяти миль, они усеяли поле оружием и трупами. Очень многие погибли в Везере. Некоторые, взобравшись на деревья, прятались в ветвях. Их обнаружили, и лучники потешались, сбивая их, как птиц, или же валили деревья, чтобы они упали.
Римляне потеряли мало людей, а среди трофеев нашли цепи, которые германцы, уверенные в победе, предусмотрительно принесли для своих пленных. Победоносная армия провозгласила Тиберия императором на поле битвы и, насыпав небольшой холм, разложила на нем в виде трофеев захваченное у врага оружие с надписью, содержащей имена побежденных народов.»
Этот трофей опечалил германцев и причинил им боль более чувствительную, чем поражение в битве, их раны и разорение их земель. Еще недавно устрашенные, они думали лишь о том, чтобы покинуть страну и уйти за Эльбу