Германик, как искусный полководец, заботился о том, чтобы быть в курсе всего. Он проникал в замыслы врагов, знал местность; ничто не ускользало от него – ни то, что старались скрыть, ни то, что показывали открыто, – и он обращал хитрости варваров против них самих. Он приказал одному из своих легатов, Сею Тубериону, занять равнину конницей. Пехоту он разделил на два отряда: один должен был вступить в лес напрямую, другой – атаковать дамбу. Сам он взял на себя наиболее трудную задачу, поручив остальное своим легатам. Те, кому достался ровный участок, легко преодолели преграды. Дамба же оборонялась яростно, и римляне, идущие на штурм, оказались под градом стрел, летящих сверху с огромной силой. Германик вскоре понял, что ближний бой слишком неравен для его воинов. Он приказал легионам отступить и ввел в действие пращников и метателей дротиков с машинами. Варвары, стоявшие на дамбе, стали мишенью для этих снарядов: их выбирали по желанию; многие были убиты или ранены; остальные пришли в замешательство, и Германик во главе когорт своей гвардии овладел дамбой, преследуя врага в лесу.
Там схватка была жестокой. Германцы имели за собой болото, римляне – реку или горы. Таким образом, отступление для побежденных становилось крайне затруднительным, и тем и другим оставалось уповать лишь на свою отвагу, а спасение – только в победе. Храбрость была равной, но способ ведения боя и разница в вооружении ставили германцев в крайне невыгодное положение. Стесненные на узком пространстве, они не могли ни размахнуться, ни отвести свои длинные копья, а в рукопашном бою их телесная ловкость оказалась бесполезной. Напротив, римский воин, надежно прикрытый щитом, легко и умело орудовал коротким мечом, наверняка поражая огромные тела варваров и их лица, не защищенные шлемами, и наносил вражеским рядам тяжелые потери.
Арминий, то ли обескураженный чередой неудач, то ли ослабленный недавним ранением, не проявил здесь своей обычной отваги и решительности. Ингвиомер заменил его, бегая по рядам и пытаясь поддержать бой, но удача не благоволила его храбрости. Германик также бросился в гущу схватки, сняв шлем, чтобы все его узнали, и кричал римлянам, чтобы они убивали без пощады. «Нам не нужны пленные, – говорил он. – Только уничтожение этого народа положит конец войне». Когда он увидел, что приближается вечер, то вывел из боя один легион, поручив ему разбить лагерь. Остальные утоляли свою месть кровью варваров до самой ночи. Конница почти не участвовала в успехе этого дня.
На следующий день Германик собрал победоносное войско и осыпал его похвалами. Затем он велел сложить все оружие побежденных в кучу и поместил на ней гордую надпись: «АРМИЯ ТИБЕРИЯ ЦЕЗАРЯ, ПОКОРИВ ВСЕ НАРОДЫ МЕЖДУ РЕЙНОМ И ЭЛЬБОЙ, ПОСВЯТИЛА ЭТОТ ТРОФЕЙ МАРСУ, ЮПИТЕРУ И АВГУСТУ». Он не упомянул себя – то ли из страха вызвать зависть, то ли довольствуясь свидетельством собственной доблести.
Ангриварии, входившие в союз, где главенствовали херуски, предотвратили войну, которую Стертиний по приказу Германика готов был перенести на их землю, поспешно и полностью подчинившись.
Приближающаяся зима, уже дававшая о себе знать, заставила римлян подумать о возвращении. Полководец отправил часть легионов по суше в зимние квартиры. Остальных, в большем числе, он погрузил на флот и через устье Эмса вышел в Океан. Сначала море было спокойным, и тысяча римских кораблей величественно продвигалась на веслах или под парусами. Но вскоре густая туча закрыла небо; посыпался град, предвещая бурю, и тут же неспокойное волнение, усугубленное темнотой, сделало управление судами трудным, тем более что солдаты, не знавшие моря, в страхе мешали команде своими криками или неумелой помощью.
Тем временем поднялся сильный южный ветер, рассеявший весь флот: часть кораблей унесло в открытое море, другие выбросило на острова, окруженные скалами или рифами. Римлянам с трудом удалось избежать приближения к этим островам, грозившим неминуемым кораблекрушением. Но затем начался отлив, совпавший с направлением ветра, и так яростно обрушился на флот, что невозможно было ни оставаться на якорях, ни откачать воду с затопленных волнами кораблей. Чтобы облегчить их, за борт выбросили лошадей, вьючных животных, багаж и, наконец, оружие.
Большинство этих судов были лишь лодками, пригодными для каботажного плавания и неспособными выдержать ярость Океана. Добавьте к этому неопытность мореходов, ужас перед незнакомой стихией, казавшейся им еще страшнее, чем она была на самом деле, и враждебные берега – все это усугубило катастрофу римского флота. Часть кораблей погибла, большинство было выброшено на далекие необитаемые острова, где солдаты умирали от голода, если только волны не приносили им в пищу тела утонувших лошадей. Трирема Германика одна пристала к земле кауков.
Этот чувствительный князь был в отчаянии. Пока длилась буря, он проводил дни и ночи на самых высоких точках побережья, виня себя в причине такого бедствия и в некоторые моменты готовый броситься в море, если бы друзья не удерживали его. Наконец, спустя время, благодаря изменившемуся ветру и приливу, вернулось некоторое количество кораблей. Они были в плохом состоянии: мало весел, никаких парусов, вместо них – растянутые в воздухе одежды; некоторые, лишенные даже этих слабых средств, буксировались менее пострадавшими судами. Германик поспешил отремонтировать их и отправил осматривать острова по всему морю. Так он вернул большую часть своих солдат. Недавно покоренные ангриварии выкупили многих у более отдаленных германских племен и вернули их. Некоторые были вынесены к берегам Британии и отправлены обратно местными мелкими правителями. Было чудом слышать их рассказы по возвращении о том, что они видели. Страх превратил в их глазах все в чудеса, а то и просто удовольствие от вымысла заставляло их нести нелепицы о невероятной силе и высоте волн, о птицах причудливой и невиданной формы, о чудовищах, в которых человеческий облик смешивался с образами разных зверей.
Известие о бедствии, постигшем римский флот, вновь разожгло надежды германцев. Некоторые племена задумались о восстании. Но Германик, стремясь предотвратить последствия презрения, которое естественным образом вызывает неудача, отправил Силия с тридцатью тысячами пехотинцев и шестью тысячами всадников против хаттов, а сам с ещё более значительными силами вторгся на земли марсов. Вся территория была опустошена, и римляне вернули одного из орлов, потерянных при поражении Вара. Это был уже второй орёл, возвращённый Германиком. Главным итогом этого похода стало усиление страха перед римским именем среди варваров. По словам пленных, они никогда не были так напуганы. Они говорили, что римляне, несомненно, непобедимы и никакие несчастья не могут сломить их, ведь даже после потери кораблей и оружия, когда берега были усеяны их мёртвыми телами и трупами лошадей, они возобновили войну с прежней гордостью, словно их численность увеличилась из-за катастрофы.
Затем легионы были возвращены на зимние квартиры, радуясь тому, что своими победами на суше они компенсировали ущерб, нанесённый им морем. Германик окончательно утешил их своей щедростью, распорядившись возместить каждому по его заявлению стоимость утраченного.
Постоянные поражения сильно поколебали стойкость германцев. Они всерьёз обсуждали, не следует ли им просить мира, и не было сомнений, что следующая кампания могла бы завершить войну. Но Тиберий писал Германику письмо за письмом, убеждая его вернуться и отпраздновать триумф, который был ему дарован. Он напоминал, что тот уже подвергался достаточному числу опасностей