Германик не сразу погрузил свои четыре легиона на корабли. Зная, что в этих местах море изобилует отмелями, а кроме того, подвержено сильным отливам, он решил, что для безопасности судов будет лучше, если они не будут перегружены. По этой причине он приказал двум легионам под командованием П. Вителлия двигаться по суше.
Тот, выступив с берегов Эмса, строго придерживался береговой линии, и начало марша прошло спокойно. Земля была сухой или лишь слегка залита приливом. Но вскоре поднявшиеся из-за осеннего равноденствия воды, усиленные яростным северным ветром, так затопили побережье, что два легиона оказались на грани гибели. Всё было покрыто водой: море, берег, поля – всё слилось в единое целое. Невозможно было различить неровности почвы под ногами: возвышенности и впадины, твёрдый и зыбкий грунт – всё перемешалось. Солдаты падали или погружались в волны; лошади, вьючные животные, поклажа, трупы – всё сталкивалось с ними или уносилось течением. Когорты смешались, не в силах сохранить строй в такой глубине, где вода порой доходила до подбородка, а иногда, внезапно лишившись дна, воины оказывались унесёнными далеко или тонули. Взаимные увещевания и ободрения были бесполезны против стихии, которая не знает повиновения. Храбрый не имел преимущества перед трусом, умелый – перед неумелым: судьба каждого зависела от случая, а не от осторожности, и неодолимая сила увлекала всех без разбора. Наконец легионы нашли возвышенность, ставшую для них убежищем.
Они провели тяжёлую ночь без пищи и огня, большинство солдат – голые, мокрые, измождённые, не менее жалкие, чем осаждённые врагом, ибо в последнем случае можно хотя бы надеяться на почётную смерть, тогда как здесь гибель казалась столь же неизбежной, но бесславной. Таковы были их мысли. Рассвет принёс облегчение, и земля вновь показалась. Они добрались до реки, называвшейся тогда Унсингис (ныне Хуннесе), где находился Германик со своим флотом. Там они погрузились на корабли, и дальнейший путь прошёл благополучно. Слухи об их полной гибели рассеялись лишь тогда, когда они сами опровергли их своим появлением.
Вся армия Германика, как видно, сильно пострадала во время этого отступления. Галлия, Испания и Италия наперебой предлагали всё необходимое для её восстановления: оружие, лошадей, деньги. Принцепс принял только оружие и лошадей; деньги же, розданные солдатам, он взял из собственных средств. Чтобы соединить милосердие с щедростью, он навещал раненых, интересовался их выздоровлением, хвалил каждого за подвиги и, смешивая надежды на лучшее будущее со славой прошлого, утешал и привязывал к себе воинов.
Трое его легатов – Цецина, Апроний и Силий – были удостоены триумфальных отличий.
Сегимер и его сын Сеситак, брат и племянник Сегеста, последовали его примеру и сдались римлянам. Германик, встретивший их в городе убиев, куда их доставил Стертиний, без колебаний даровал отцу прощение, но сыну, которого обвиняли в осквернении тела Вара после его гибели, простил лишь после некоторых колебаний.
Вот как завершилась эта кампания, более славная для римлян, чем решительная против их врагов. Германик много размышлял о способах исправить недостатки, с которыми он столкнулся до сих пор. Он заметил, что германцы неизменно терпят поражения в открытом поле, но их горы и леса дают им преимущество, а главное – краткость благоприятного времени года в их климате и быстрое возвращение зимы мешают довести их до окончательного разгрома. Что у него гибнет больше солдат от долгих переходов, чем в боях; что ежегодно приходится обновлять снаряжение; что Галлия не может обеспечить замену потерянных лошадей; что длинные обозы представляют тысячу возможностей для засад и сильно затрудняют их защиту. В то же время ничто не мешало выбрать морской путь, контроль над которым враги даже не пытались оспаривать.
Следуя этому плану, можно было раньше начать кампанию: флот одновременно перевозил бы легионы и все необходимые припасы; кавалерия и лошади, не изнурённые усталостью, сразу оказывались бы в сердце вражеской страны, поднявшись вверх по рекам. Германик остановился на этом решении и занялся строительством флота зимой, когда консулами в Риме стали Тавр и Либо.
Т. Статилий Тавр Сиенна – Л. Скрибоний Либо. 767 год от основания Рима, 16 год от Р. Х.
Он счёл достаточным построить тысячу судов самых разных форм: одни – более длинные, с узкими носом и кормой, но сильно расширяющимися бортами; другие – плоскодонные, чтобы безопасно садиться на мель; у большинства было по рулю на каждом конце, чтобы, просто изменив направление гребли, можно было причаливать любой стороной. Видимо, эти конструкции были заимствованы у самих германцев. Многие суда имели палубы – они предназначались для перевозки боевых машин, лошадей и припасов; они двигались под парусами и на вёслах. Это был грозный флот сам по себе, но ещё более устрашающий благодаря пылу и уверенности солдат. Остров батавов, куда было легко подойти, был выбран местом общего сбора.
Пока флот собирался, Германик узнал, что форт на Липпе осаждён германцами. Он поспешил туда с шестью легионами и снял осаду. Он восстановил алтарь своего отца Друза, разрушенный варварами. Они также уничтожили памятник, воздвигнутый в прошлом году легионам Вара. Германик счёл нецелесообразным восстанавливать его, чтобы вновь не навлечь на себя жалобы и осуждение Тиберия.
По возвращении он застал всё готовым к отплытию. Сначала он отправил продовольствие и прочие припасы, распределил корабли между легионами и союзными войсками и, садясь на судно в канале Друза, воззвал к отцу, прося его даровать с небес покровительство в деле, где он шёл по его стопам. Он спустился по Эйсселу, соединённому с Рейном, пересёк Флевонское озеро и вышел в Океан через восточное устье реки. Оттуда он благополучно добрался до форта на Эмсе, где высадил войска на левом берегу. В этом Тацит упрекает его, утверждая, что если бы он поднялся по Эмсу выше и высадился на правом берегу, то сэкономил бы время и избавился от необходимости строить мосты через болота, образованные близостью моря в низменных местах, где он прошёл.
Германик продвинулся до Везера и разбил лагерь у этой реки напротив армии херусков, занимавшей противоположный берег. У их вождя Арминия был брат, служивший у римлян, – храбрый воин, верный выбранной стороне, о чём свидетельствовала его внешность: он потерял глаз в бою против своих соплеменников под командованием Тиберия. Его звали Флавий. В это время Арминий пожелал поговорить с ним и громко вызвал его. Флавий, с разрешения своего командира, вышел, и беседа завязалась через реку. Арминий, заметив, что его брат лишился глаза, спросил, как это случилось, и, получив ответ о времени, месте и обстоятельствах, поинтересовался, чем его наградили. «Ожерельем, венком и повышением жалования», – ответил Флавий. Гордый германец лишь презрительно рассмеялся, давая понять, что это – ничтожная цена за продажу свободы.
Они продолжили разговор, уговаривая друг друга перейти на свою сторону. Флавий восхвалял величие Рима и могущество цезарей. Он рисовал брату суровую участь побеждённых, тогда как в случае покорности римляне готовы были милостиво принять его, и в доказательство указывал на мягкое обращение с его женой и сыном, которых не считали врагами. Арминий, напротив, говорил о священных правах родины, о свободе, унаследованной от предков, о богах-покровителях Германии, о мольбах их общей матери. «Как ты мог, – восклицал он, – предпочесть прослыть предателем