Впрочем, все согласны, что в остальном его можно ставить в пример как образец совершенной умеренности и воздержанности, и именно благодаря такому образу жизни он, несмотря на слабое здоровье, дожил до возраста, которого редко достигают даже самые крепкие. Он ел мало и простую пищу. Редко выпивал за обедом больше полулитра вина, а обычно и того меньше. Его стол был лишен роскоши, если не считать праздничных дней и торжественных церемоний. Он приглашал друзей и знатных граждан, заботясь о том, чтобы трапезу сопровождали непринужденность и веселье. Сам он ел очень скромно, а иногда и вовсе ничего, ибо не придерживался строгого часа для приема пищи, повинуясь лишь чувству голода и никогда не предвосхищая его. Поэтому гости часто садились за стол без него, а ужинал он до или после других – как того требовало его самочувствие.
Та же простота, царившая за его столом, распространялась и на остальные расходы. Часть его мебели сохранилась до времен Светония, и тот свидетельствует, что она едва ли соответствовала изысканности, которой мог бы похвастаться зажиточный частный человек. Я уже говорил, что он почти не носил одежды, которая не была бы соткана его женой, сестрой, дочерью или внучками. Его дворец в Риме не был ни обширен, ни пышно украшен: ни мраморных колонн, ни мраморных плит. Более сорока лет он занимал одни и те же покои зимой и летом. Если он хотел работать без помех, то удалялся в кабинет наверху или отправлялся в дом кого-нибудь из своих вольноотпущенников, жившего в предместье. А когда болел (что случалось крайне редко), то приказывал переносить себя в дом Мецената.
Большие и роскошные загородные дома были ему не по нраву, и он велел снести до основания великолепную виллу, которую его внучка Юлия построила на свои средства. Его собственные владения были скромны, и он заботился не столько о том, чтобы украсить их картинами и статуями, сколько о том, чтобы сделать удобными и приятными с помощью портиков, рощ и аллей. В залах и кабинетах он размещал редкие творения природы или древние реликвии. Светоний упоминает, например, хранившиеся на Капри во времена его написания доспехи древних героев и огромные кости морских чудовищ, которые простой народ принимал за останки гигантов.
Ему ставили в вину его пристрастие к игре в кости, и у того же Светония мы читаем злую эпиграмму, относящуюся ко времени Сицилийской войны против Секста Помпея. «После того как Октавиан, дважды разбитый на море, потерял свой флот, – писал автор эпиграммы, – чтобы не терпеть поражений вечно и в конце концов одержать победу, он теперь неустанно бросает кости». Критика по этому поводу ничуть его не тревожила, и надо признать, что, учитывая, как он играл, лишь человек в дурном расположении духа мог найти в этом повод для упреков. Игра была для него лишь развлечением: он ставил очень мало – по меркам его положения и состояния – и вел себя за игрой вполне благородно.
Вот что сохранилось из нескольких фрагментов его писем, приведенных Светонием. Я приведу здесь одно полностью, потому что нахожу в нем милую простоту. Он писал Тиберию следующее:
«Дорогой Тиберий, мы весьма приятно провели праздники Минервы: мы играли каждый день, и игра наша была очень оживленной. Твой брат поднимал крик. В конце концов, однако, он не так уж много проиграл, ибо постепенно поправил свои дела, которые поначалу были сильно расстроены. Что до меня, я проиграл двадцать тысяч сестерциев, но лишь потому, что был, по своему обыкновению, чрезмерно щедр. Ведь если бы я строго требовал выплат и удержал бы себе все, что раздал другим, я выиграл бы до пятидесяти тысяч сестерциев. Но я об этом не жалею, ибо моя щедрость вознесет меня в сонм богов».
Эта простая запись показывает, что для Августа игра была поводом проявить свою щедрость. Но, кроме того, следует заметить, что выиграть пятьдесят тысяч сестерциев за пять дней празднеств Минервы – это был бы значительный выигрыш. А пятьдесят тысяч сестерциев равняются шести тысячам двухстам пятидесяти ливрам нашей монеты. Такая игра не могла расстроить финансы римского императора и не разоряла тех, кто играл с ним.
Одна из самых достойных черт характера Августа – то, что он был добрым и верным другом. Он нелегко сходился с людьми, но, однажды завязав дружбу, не порывал ее без причины. Среди всех, кто пользовался его благосклонностью, едва ли найдется кто-то, кроме Сальвидиена и Корнелия Галла, чья судьба завершилась печальной катастрофой, которую они сами на себя навлекли. Что касается остальных, он не только вознаграждал их добродетели и заслуги, но и прощал их ошибки – и благодаря такой мудрой политике заслужил настоящих друзей, что для государя большая редкость. Самыми известными из них, как всем известно, были Агриппа и Меценат – великие мужи, чьи выдающиеся достоинства делают честь проницательности Августа. Если между ним и этими двумя несравненными друзьями иногда возникали тень или охлаждение, виной тому слабость человеческой природы, но разрыва между ними никогда не было.
Поскольку он любил искренне, то и сам желал быть любимым, и было заметно, как он чувствительно относился к проявлениям дружеской привязанности или равнодушия со стороны своих близких. У римлян, даже больше чем у нас, существовал обычай оставлять завещательные дары тем, кого уважали, сопровождая их выражениями нежности и признательности. Август внимательно изучал завещания своих друзей и не скрывал ни радости, ни недовольства, в зависимости от того, как он в них упоминался. Им двигал не расчет. Он никогда не принимал наследства от незнакомцев, а если завещатель, оставивший ему подарок, имел детей, Август немедленно возвращал им завещанное, если они были совершеннолетними, или ждал их совершеннолетия, чтобы передать наследство с приращением. Он искал дружбы, искал сердечной привязанности – и в этом чувстве проявлялись его благородство и великодушие.
Его любовь к семье и детям была омрачена ранней смертью одних и недостойным поведением других, а возможно, и всех. Исключение составляет Агриппина, жена Германика, единственная, кто оказался достоин крови Августа и Агриппы, и которой он обеспечил самое высокое положение, какое только мог, раз уж обстоятельства не позволяли сделать ее мужа императором. Постоянная дружба Августа с Октавией доказывает, что он был хорошим братом. Можно сказать, в некотором смысле, что он был даже слишком хорошим мужем, если верно, что он позволил Ливии полностью подчинить его своей воле. Так утверждают серьезные историки. Но если их единственным доказательством является усыновление Тиберия, то этот шаг не был свободным выбором Августа, и в выборе преемника он руководствовался не советами Ливии, а государственной необходимостью, не допускавшей иного решения.
Он был добр и снисходителен к своим вольноотпущенникам и рабам, но без слабости, и различал простительные проступки от тех, которые требовали наказания в назидание другим. Однажды на охоте его управляющий, шедший рядом с ним, испугавшись разъяренного кабана, бросился за спину императора, подставив его под удар, чтобы спастись самому. Август предпочел объяснить этот поступок трусостью, а не злым умыслом, и превратил опасный для себя, но невинный со стороны раба инцидент в шутку. Напротив, когда один из его любимых вольноотпущенников был уличен в прелюбодеянии с знатными дамами, он безжалостно приговорил его к смерти. Он велел перебить ноги секретарю, который взял пятьсот денариев за разглашение доверенного ему письма. Наставник и ближайшие слуги его сына, Гая Цезаря, воспользовавшись болезнью и смертью юного принца, стали