Как уже отмечалось, провинции горячо приветствовали перемены, внесенные Августом в управление. Вместо множества господ у них остался один. Прежде раздираемые партиями римской знати и алчностью наместников, они тщетно взывали к законам, от защиты которых их отстраняли насилием, интригами и подкупом. Теперь же власть императора обеспечила им мир, обуздала правителей и восстановила силу законов.
К этим общим благодеяниям Август добавлял частные – для отдельных провинций и городов, сообразно их нуждам. Он помогал тем, кто страдал от долгов, неурожаев или землетрясений. Особо отличившимся перед республикой даровал привилегии, которыми ранее пользовались латины, или даже полное гражданство. Нет ни одной провинции его обширной империи (кроме Сардинии и Африки), которую бы он не посетил. В Африку он даже собирался отправиться после победы над Секстом Помпеем, но буря помешала ему, и впоследствии не представилось ни повода, ни необходимости для этого путешествия.
Он рассматривал союзных царей как членов империи в некотором роде и, как таковых, считал их объектом своей заботы и защиты. Он стремился объединить их между собой союзами и поддерживать мир в их семьях: ярким примером тому служит семья Ирода. Он воспитывал детей многих из них вместе со своими. Он компенсировал неспособность малолетних царей или тех, у кого возраст и болезни ослабили разум, назначая им опекунов и регентов для управления их государствами.
Видно, что мудрость и бдительность Августа распространялись на всё. Доказательство этому можно найти в законах, которые он издал для регулирования нравов и искоренения различных злоупотреблений; в его заботе о соединении всех частей этой обширной территории и множества народов, которыми он управлял, а также в облегчении торговли благодаря строительству дорог, проложенных от центра Рима до окраин империи – одного из самых великолепных памятников римского могущества. Полезным учреждением была также система почт и курьеров, хотя её использование ограничивалось государственными делами и службой императору, который благодаря этому всегда был в курсе всего происходящего в провинциях.
Последней, вполне достойной похвалы чертой правления Августа было его рвение в отправлении правосудия, занимающего столь важное место среди обязанностей государя. Он увеличил число судейских коллегий, умножил дни заседаний, чтобы ускорить рассмотрение дел. Он распределил все провинции между несколькими консулярами, перед которыми по апелляции пересматривались дела, решённые в первой инстанции. Более того, он сам лично вершил правосудие с удивительным усердием, часто засиживаясь до ночи. Даже частые недомогания не служили для него поводом уклоняться от этого. Его приносили на судебное заседание в носилках, где он, лёжа, выслушивал тяжущихся и выносил приговоры. В путешествиях, как и в Риме, он исполнял эту обязанность и неуклонно продолжал это делать до глубокой старости. Даже в последние дни перед окончательным отъездом из города он рассмотрел ещё множество дел.
К усердию Август добавлял мягкость в суждениях, зная, что милосердие всегда украшает государя и что даже преступники должны получать некоторую выгоду, когда их судит сам правитель. Светоний приводит два примера этого. Перед ним судили сына за отцеубийство, и вина была доказана. Август хотел избавить его хотя бы от ужаса наказания, предусмотренного законом для таких случаев – зашивания в мешок с гадюкой и собакой и сбрасывания в море. Поскольку это наказание применялось только к тем, кто признавал свою вину, он спросил обвиняемого: «Ты ведь не убивал своего отца?» В другом случае, когда рассматривалось поддельное завещание, все, кто подписал его для придания силы и законности, подлежали наказанию. Однако Август сделал различие и, помимо голосов за оправдание и осуждение, раздал судьям третий вариант – прощение для тех, кто докажет, что был введён в заблуждение или обманут.
Этому во всех отношениях достойному похвалы правлению не хватало только благородных и бескорыстных мотивов. Но притворство и скрытность, составлявшие суть характера Августа, дают нам право полагать, что во всех своих благодеяниях он думал только о себе. Он умел придавать благородный вид тому, что служило лишь его величию и возвышению, и был удивительно искусен в том, чтобы имитировать добродетель, не обладая ею.
Ярким примером этого служат те сильные и выразительные слова, которые он постоянно использовал, чтобы выразить желание сложить верховную власть, хотя на самом деле не имел такого намерения. «Август, – говорит Сенека, – всю свою жизнь не переставал просить отдыха и разрешения сбросить с себя бремя правления». Все его речи неизменно заканчивались этим пожеланием мирного досуга. В письме к сенату, где он обещал, что его отдых не будет праздным и не умалит славы его прежних деяний, он добавил следующие слова:
«Я знаю, что подобные замыслы прекраснее в исполнении, чем в объявлении. Но страстное желание этого состояния заставило меня утешиться хотя бы предвкушением самой мысли и имени досуга».
Сенека передаёт эти слова как искренние и, возможно, сам верил в их правдивость. Но если обратиться к фактам, если учесть, что после сорока лет обладания верховной властью 75-летний Август продлил её ещё на десять лет, если вспомнить, как тщательно он всегда обеспечивал себе поддержку, возвышая с этой целью Марцелла, Агриппу, двух своих приёмных сыновей – Цезарей, и наконец Тиберия, – кто не увидит, что эти прекрасные слова были лишь лицемерием и что, говоря его же выражением, он «играл комедию» в этом, как и во всём остальном?
Рассмотрев Августа как императора, я теперь должен описать его частную жизнь, которая представит нам несколько прекрасных черт и лишь один порок – невоздержанность. Антоний и другие враги упрекали его в распутной молодости. Но это обвинения без доказательств, которые, по мнению Светония, опровергаются тем отвращением, которое он всегда проявлял к тем гнусностям, что оскорбляют природу и были тогда так распространены среди римлян. Что же касается распутства с женщинами, факт общеизвестен и подтверждён. Даже Ливия, говорят, была его поверенной в этом деле и сама подыскивала ему любовниц. Это было крайним проявлением снисходительности. Примечательно, что в этих беспорядках, где обычным побуждением является удовольствие, Август руководствовался хитростью и расчётом: часто через связь с замужними женщинами он стремился раскрыть заговоры, которые плели их мужья.
Зонара, следуя обычной манере Диона, утверждает, что этот правитель стал более сдержан в данном отношении благодаря суровому уроку, преподанному ему Афинодором из Тарса, о чьем свободолюбивом поступке, делающем честь как философу, так и императору, я уже упоминал. Тот случай, который я сейчас приведу, еще более дерзок.
Август имел обыкновение приказывать привозить к себе в закрытых носилках женщин, которыми увлекался, и их доставляли прямо в его покои. Однажды, воспылав страстью к жене одного близкого друга Афинодора, он велел привести ее как раз в то время, когда философ гостил у этого друга. Муж и жена были в равной степени потрясены, но не осмелились противиться. Философ предложил выручить их из беды: надев одежды дамы, он сел в носилки вместо нее и был доставлен в покои императора. Когда Август откинул занавеси, то был крайне удивлен, увидев Афинодора, выходящего с мечом в руке – человека, чью добродетель он уважал. «Как так, Цезарь? – сказал философ. – Разве ты не боишься, что кто-нибудь, замыслив покушение на твою жизнь, воспользуется той же уловкой, которую я применил без злого умысла?» Август благосклонно воспринял дерзость Афинодора и, как говорят, внял его упреку. Однако, должно быть, эта перемена произошла довольно поздно, уже в старости Августа, ибо Светоний, который охотно оправдывает его и даже хвалит, вовсе не упоминает об этом.
Что касается пиров, то история не упрекает его в излишествах такого рода, за исключением одного обеда, названного «пиром двенадцати богов», поскольку двенадцать присутствовавших гостей – шестеро мужчин и шестеро женщин – облачились в одеяния и атрибуты двенадцати главных олимпийских божеств. Август, или, вернее, Октавиан (ибо это