Все знают, что он покровительствовал наукам и искусствам, которые при нем достигли высшей степени совершенства, доступного римлянам. Он считал важнейшей задачей поощрять таланты. Выдающиеся заслуги в литературных трудах давали право не только на его милости, но и на его дружбу. В этом убеждают примеры Вергилия и Горация. Он приходил слушать ораторов, поэтов, историков, которые, по обычаю того времени, публиковали свои произведения, читая их перед собравшейся аудиторией.
Не стоит удивляться, что Август покровительствовал литературе – он и сам ею занимался. Он обогатил свой ум знанием греческих искусств, в которых достиг большого мастерства, хотя так и не научился свободно писать или говорить по-гречески. С юных лет он усердно занимался красноречием и на протяжении всей жизни тщательно составлял все свои речи – будь то обращения к солдатам, выступления в сенате или перед народом. В этом он преуспел: его красноречие заслужило похвалу даже у Тацита, назвавшего его достойным императора.
Что действительно удивительно, так это то, что даже важные беседы – не только с теми, кого он видел редко, но и с Ливией – он заранее записывал и зачитывал, чтобы сказать ровно то, что считал необходимым, ни больше ни меньше. Голос у него был приятный, что говорит о хороших природных данных, но он ещё и усердно упражнял его под руководством учителя дикции.
Он не ограничивался деловыми речами – он был автором. Светоний упоминает его «Ответ на похвалу Катона Брутом», «Наставления в философии», «Мемуары о своей жизни» (доведённые только до Кантабрийской войны). Он пробовал себя даже в поэзии: во времена Светония сохранялись его поэма в гекзаметрах «Сицилия» и сборник эпиграмм, большинство из которых он сочинил для развлечения в бане. Он начал трагедию «Аякс», но, недовольный работой, уничтожил её. Когда друзья спросили, куда девался его Аякс, он ответил: «Мой Аякс покончил с собой губкой» – намёк на миф о смерти Аякса, пронзившего себя мечом.
Как видно, роль автора ничуть не казалась Августу недостойной императорского величия. Он даже читал друзьям в своём дворце «Ответ Бруту», а когда уставал (из-за возраста), заканчивал чтение Тиберий.
Его стиль был лёгким, естественным, лишённым вычурности и напыщенности. Он избегал редких, архаичных слов, называя их «затхлыми». Главной его заботой, как и у всех великих ораторов и писателей, была ясность мысли. Он предпочитал повторения и лишние предлоги малейшей двусмысленности.
Всё, что отклонялось от естественности, оскорбляло его утончённый вкус. Он критиковал и тех, кто гнался за броскими украшениями, впадая в напыщенность, и тех, кто любил грубую архаику. Он постоянно высмеивал изнеженный стиль Мецената, запутанные фразы Тиберия и азиатскую, пышную манеру Антония. В письме к внучке Агриппине он, похвалив её ум, добавил: «Но берегись жеманства – оно всегда дурно и неприятно».
При всех своих достоинствах Август разделял суеверия простонародья. Я не говорю о его почтении к языческой религии – оно, хоть и было заблуждением, всё же лучше открытого нечестия, которым эпикурейская философия заразила многих знатных римлян. Не стану осуждать и его страх перед громом (из-за удара молнии в Испании, убившей раба с факелом), заставлявший его прятаться во время грозы в подземелье. Но трудно оправдать его веру в предзнаменования, счастливые и несчастливые дни, сны.
Однажды, после видения, будто Юпитер Капитолийский жалуется, что новый сосед (Юпитер Громовержец) переманивает его почитателей, Август приказал повесить колокольчики на храме Громовержца – якобы чтобы тот «служил привратником».
Такая наивная набожность плохо сочеталась с умом Августа, имевшего множество возможностей разувериться в языческих чудесах. Плиний сохранил забавный случай: когда солдат, участвовавший в разграблении храма армянской богини Анаиты, сказал Августу: «Цезарь, это нога Анаиты угощает тебя ужином», тот лишь рассмеялся, но не сделал выводов.
Религия интересовала его лишь как инструмент политики, а безразличие к истинной вере породило в нём суеверную доверчивость – как у других оно порождало нечестие.
Таковы главные черты характера этого государя, восстановившего мир и порядок в Риме и мире и заслужившего этим больше похвал, чем Цезарь или Александр – своими войнами. Благоразумие, дальновидность и твёрдость – его отличительные качества. Но помните: это Август, а не Октавиан. Они словно два разных человека. О нём справедливо сказано: «Он нанёс столько зла Риму и человечеству, что лучше бы ему не рождаться; но и столько добра, что лучше бы ему не умирать».
Что касается внешности (по Светонию), он был красив в любом возрасте, но не тщеславен. Простота в одежде, спокойное, приятное лицо, но с таким пронзительным взглядом, что люди опускали глаза – чем он, как и Александр, гордился. Ростом ниже среднего, но столь пропорционально сложён, что казался малым лишь рядом с более высоким.
О его слабом здоровье я уже говорил. Похороны, завещание и обожествление – часть истории его преемника.
Примечания:
[1] ТАЦИТ, «История», I, 16.
[2] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 58.
[3] ДИОН КАССИЙ, I, 56.
[4] ВИРГИЛИЙ, «Энеида», I, 236.
[5] Помимо того, о котором мы только что говорили, в Риме можно увидеть ещё один, некогда привезённый из Египта по приказу Калигулы и установленный Сикстом V на большой площади Святого Петра.
[6] 198 франков 80 сантимов по расчётам г-на Летронна.
[7] ТАЦИТ, «Анналы», I, 2.
[8] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 33.
[9] СЕНЕКА, «О краткости жизни», гл. 5.
[10] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», 63, 69, 71.
[11] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 71.
[12] 4 092 франка по расчётам г-на Летронна.
[13] 9 939 франков 89 сантимов по расчётам г-на Летронна.
[14] ТАЦИТ, «Анналы», XIII, 3.
[15] СВЕТОНИЙ, «Божественный Август», гл. 79.
Тиберий
§ I. Тиберий: умный разум и порочное сердце
Тиберий, возможно, является самым ярким примером, подтверждающим важную истину: все качества ума и таланты сами по себе ничто и даже становятся губительными, если соединены с дурным сердцем. Он пришел к верховной власти, обладая глубоким умом, административным гением, безупречным знанием принципов управления, огромным опытом, храбростью и военным мастерством. Чего же ему не хватало, чтобы стать добрым и великим правителем? Лишь сердца, стремящегося к добру, – того, что его разум вполне мог бы ему подсказать. Но, лишенный этого единственного, но важнейшего качества, он стал тираном, предметом ненависти как для современников, так и для потомков.
И никогда еще человек не заслуживал всеобщей ненависти в большей степени. Дурной сын, дурной брат, равнодушный и бесчувственный отец, палач для большей части своей семьи – быть его близким родственником или иметь с ним прямые связи было величайшим несчастьем. Рим страдал от него больше, чем Италия и провинции; а среди римлян сенаторы, чье достоинство ставило их ближе к нему, и знатные люди, многие из которых были связаны с ним узами родства, стали главными жертвами его жестокости.
Вот, если я не ошибаюсь, самое точное представление о Тиберии. Притворство, которое обычно считают главной чертой его характера, проистекало из сочетания, которое я в нем отметил, – ума и порочного сердца. Первое позволяло ему понимать добро, второе – желать зла. Он не мог обладать ни чистосердечием благородной души, которая, являясь такой, какова она есть, заслуживает уважение и любовь, ни грубой яростью неистового злодея, все силы которого отданы пороку. Поэтому он был вынужден постоянно скрываться под маской, стараясь спрятать от других низость и недостойные чувства, которые он хотел бы, но не мог, скрыть от самого себя.
Впрочем, рано или поздно правда и естество прорываются вопреки всем препонам. Тиберий, зная, как скромность, мягкость и благожелательность способны расположить к себе сердца, поначалу старался казаться обладателем этих добродетелей. Однако делал это так неестественно, что сразу было видно: они не были для него искренними. По мере укрепления его власти смелость росла, притворство ослабевало, пока наконец, не имея больше причин сдерживаться, он