– О чем ты?
Я бросил на стол фотографии Синди, запечатлевшие ее во время стриптиза.
Нейлор с минуту рассматривал их.
– Почему мне никто не показал этого?
– Потому что никто не знал. Ее снимки в «Таймс» и «Экземинер» совсем не похожи на эти. А большинство людей, знавших, чем она занималась, вероятно, не покупают утренних газет. И даже если бы купили, зачем им приходить в полицию? Чтобы вы засадили их в тюрьму за то, что они плохо думают о белой девушке?
– Где ты взял фото? – Похоже, он собирался бросить в тюрьму меня.
– В ее квартире. Знаешь, где Голливудский Ряд?
– Откуда ты узнал, где она жила, Изи?
– Послушай! – Я протянул к нему раскрытые ладони. – У меня есть свои секреты. Поэтому я тебе и нужен.
Куинтен подозрительно посмотрел на меня:
– Ну хорошо. Я сам разберусь. Твои сведения облегчают нашу задачу. Правда, неизвестно, что подумает начальство. Ты же знаешь, они не любят, когда белая женщина преступает границы приличий.
– Не поехать ли нам к ее родителям, чтобы задать те же самые вопросы? Покажем им эту же фотографию и послушаем, что они скажут. – Я не упомянул о коробке с личными вещами Синди, которая стояла в моей машине.
– Зачем?
– Здесь что-то не так, Куинтен. Почему ее убили всего через два дня после предыдущей девушки, тогда как другие убийства происходили через две недели и больше? Почему она белая, а все остальные черные? И почему вдруг убили студентку колледжа, хотя до этого убивали проституток?
– Она того же сорта. Ты сам принес доказательства.
Он помахал передо мной снимком.
– Да, – согласился я. – Но, может, он не убивал ее.
– Что?! – Куинтен бросил фото на стол.
– Понимаешь, облик тот же, но что, если все-таки убили Робин Гарнет, а не Синди Стар? Ведь ее нашли одетой как студентка? А если убили студентку, а не девушку-стриптизершу, то, может, и причина убийства совсем иная, не так ли?
– Возможно, убийца знал о ее двойной жизни. – Куинтен не хотел никаких осложнений.
– Да, пожалуй. Он и Джульетту Лерой тоже знал.
Я рассказал ему о драке в баре «Аретта» и о Грегори Джуэле. А также о том, что Бонита Эдвардс не знала других девушек.
– Ты добыл такие сведения и являешься ко мне только сейчас?
– Спокойно, сержант, спокойно, я же пришел. Передай своему партнеру, что я тебе сообщил, и поехали к родителям Робин Гарнет.
– Ничего подобного. Спасибо, что предлагаешь помощь, но полиция должна сама делать свою работу. У Гарнетов прибавится проблем, если к ним заявится негр-полицейский. А что они скажут о твоем приходе?
Мне не понравилось, как он это сказал.
– Что ты такое думаешь обо мне, Куинтен?
Ухмылка промелькнула на лице Куинтена. Он выпрямился, положив огромные кулаки на стол.
– Я думаю, ты преступник, мистер Роулинз. Ты и твой друг Реймонд Александер. Вам обоим место в тюрьме. Просто до вас не доходят руки. Все время приходится заниматься чем-то еще. Возможно, ты поможешь нам поймать этого маньяка, вполне возможно. Но кто бы ни был этот мерзавец, он – сумасшедший и ничего не в силах поделать с собой. Но ты мог бы исправиться. Ты преступник, Изекиель Роулинз. Я вынужден работать с тобой. Но если вытираешь задницу, это еще не значит, что любишь дерьмо.
Не будь я так пьян, может, это меньше задело бы меня. Не знаю. Но все словно сговорились. Регина, Габби Ли и Куинтен Нейлор. Я почувствовал, что мне нужно выпить. Мне в самом деле нужно было выпить.
Телефонный справочник Лос-Анджелеса здорово помогал мне в те дин. Я поехал на север по бульвару Пико, а потом на запад до Хаузер-стрит. Оттуда до дома Гарнетов – всего пять кварталов. Перед их двухэтажным домом в испанском стиле расстилалась огромная лужайка с плакучей ивой, под которой расположился грязный сенбернар на длинной цепи. Участок окружала низкая бетонная ограда, отделанная под необожженный кирпич. Крыша, покрытая гнутой красной терракотовой черепицей, наверняка импортирована из Мексики, а может, даже из Италии, подумал я. Два «кадиллака», похожие на акул, стояли у подъезда. На лужайке валялись пять детских велосипедов.
Я сложил в коричневую бумажную сумку свитер, альбом со школьными фотографиями и конверт с рабочими снимками Робин. Подойдя к двери, нажал на кнопку звонка. Я ожидал услышать колокольчик в испанском стиле, но, к моему удивлению, в доме прозвучал звонок, словно в каком-нибудь хозяйственном магазине. Мальчик чуть старше десяти широко распахнул дверь. Этот ребенок был очень похож на свою убитую сестру. Когда он увидел меня, его лицо выразило разочарование. Очевидно, он ждал кого-то из своих маленьких друзей.
– Здравствуйте. – Он улыбнулся точно так же, как все американские мальчишки.
– Отец или мать дома?
– Отца нет, а мама дома. Я позову ее. Мама! – крикнул он, скрывшись из виду.
То ли по доверчивости, то ли по неопытности он оставил дверь открытой, и мне удалось рассмотреть убранство дома. Гостиная, обставленная белой мебелью, была роскошной. Задняя стена, почти сплошь стеклянная, выходила во дворик с бассейном.
Белая женщина, которая появилась из дворика, что-то выговаривая мальчику, была немногим старше меня. Но годы все-таки оставили на ней свой след. Матери стареют быстрее отцов. Женщина была выше среднего роста и держалась прямо. Узор из лошадок проходил спиральной линией от ворота до подола ее длинного зеленого платья. Я понял, что платье дорогое, так как кто-то очень старался не перекосить узор при раскрое.
– Да? – Она выжидающе улыбнулась.
– Миссис Гарнет?
– Да? – Ее рука дернулась к дверной ручке.
– Меня зовут Изи, Изи Роулинз.
– Если вы из газеты, то извините, мы не даем интервью. Мы… – Сделав шаг вперед, она попыталась закрыть дверь.
– Нет, мэм, я просто нашел принадлежащие вам вещи.
– Простите, мистер Роулинз, но я ничего не теряла.
Она хотела закрыть дверь, но я сказал:
– Это вещи вашей дочери, мэм.
– О чем вы говорите? – Ее лицо и голос были словно из финальной сцены пьесы «Когда мир дрогнул».
– Она жила рядом со мной, на Центральной авеню, и в квартире остались ее фотографии и кое-что из одежды.
– Вы ошибаетесь, сэр. Моя дочь жила здесь, со мной.
– Нет, мэм. Вероятно, она жила и здесь, и на Центральной авеню. Я принес ее вещи – вот в этой сумке.
Когда я вытащил из сумки синий свитер, она вскрикнула:
– О боже! – и убежала в дом. – Мило! Мило! – позвала женщина и тут же вернулась к двери. – Кто вы такой?
На нее было больно