Прасковья хмыкнула. Скворцов сказал, неприязненно косясь на монастырь:
— Что анекдот? Мы в Крыму штаб врангелевский брали. Внутри чего только не было: черные свечи, алтарь с зарезанным ягненком, манускрипты на языке акло. А на стене угадайте что висело? Икона с Николаем Чудотворцем. — Скворцов скривился. — Ну повесили б ужо Дагона своего, зачем это лицемерие? Дагон хоть действительно им помогает…
— От пережитков прошлого не так легко отказаться, — произнесла Прасковья и потерлась щекой о шею Дамира. — Нужно себе признаться, что всю сознательную жизнь потратил на ерунду. А это для психики тяжко.
— Умная, — простодушно похвалил Скворцов. Тетерников посмотрел на председателя долгим оценивающим взглядом и погрыз сорванную травинку.
У ворот Прасковья подергала за веревку, пробуждая звонкие колокольцы за стеной.
— Рассадники контрреволюции, — сказал Скворцов. — Был бы я Лениным — все бы монастыри тотчас распустил.
В голове Прасковьи возникла комнатушка с бойницами под самым потолком, пол, устланный прелой соломой. В потолке — железное кольцо, от него цепь тянется в дальний конец каморки, в темноту, куда не достает тусклый свет, и темнота воняет зверем, и кто-то смотрит из темноты на Прасковью.
Она сняла фуражку, провела ладонью по волосам. В воротах открылась дверь. Монашка лет двадцати вытаращила на визитеров огромные очи. Очи сделались еще больше, когда Прасковья назвала свою должность.
Монашка попятилась, повернулась и побежала, выкрикивая:
— Матушка Агафья! Матушка Агафья! ЧК!
Прасковья без приглашения переступила порог и сдернула тяжелый засов, отворяя ворота крошечному конному отряду. После чего огляделась.
Квадратный двор обрамляли неприветливые каменные здания. Продольные стены первых этажей заменяли колонны. Сквозная галерея опоясывала территорию. В углу двора, как нашкодивший школьник, стояла деревянная колокольня, а посередке, в самой высокой точке холма — одноглавый храм с дугами аркатур и перспективным порталом. Архитектурных терминов Прасковья набралась у игуменьи Ксении, в миру закончившей петербуржскую Академию художеств. В другом, симбирском монастыре Прасковье нравилось слушать рассказы Ксении о пропорциях, апсидах и высотности интерьера. И сегодня при редких, но регулярных встречах игуменья твердила, что Прасковье надо ехать в Москву и поступать в высшую школу.
«Если не будет порядка, — отвечала Прасковья, — то и школ не будет, а может, и Москвы».
Пропорции монастырской церкви были совершенны. И апсиды хороши, и пилястры. Спасибо, что сохранили такую красоту. Теперь она принесет реальную пользу советским гражданам.
Из галереи за церковью вышли быстрым шагом две черные птицы. Птицами, воронами показались Прасковье фигуры в траурных одеяниях. Позади — девица, отворившая дверь. Впереди, в мантии и парамане с восьмиконечным крестом — игуменья.
— Добрый вечер, — сказала женщина, поравнявшись с визитерами. Лет пятидесяти пяти на вид, она имела мучнистое лицо, лишенное бровей. Морщины в уголках тонких губ придавали облику жесткое, даже жестокое выражение. Прасковья отметила про себя, что с игуменьей могут возникнуть проблемы.
— Драсьте, — сказал Скворцов.
— Почтение, — сказал Тетерников.
— Вы, значит, из ЧК?
Прасковья представилась.
— Простите послушницу Олимпиаду, у нас редко бывают гости.
Девица за спиной игуменьи смиренно склонила голову.
— Я — матушка Агафья, Божьей милостью — настоятельница сей обители. Чем могу быть полезна Республике?
— Вот это мы и собираемся выяснить, — сказала Прасковья. — Земельный комиссар уполномочил нас подготовить монастырь к уплотнению. — Прасковья огляделась. — Как вижу, места здесь много. Аккурат под лазарет.
— Уплотнение… — Настоятельница раздула ноздри. У нее были черные, в тон одежде, какие-то непроницаемые глаза. — В прошлом году у нас квартировались военные. Они забрали лошадей и альтовый колокол.
— Такие времена, мамаш, — сказал Скворцов. — И лучшие для вас уже не наступят.
Настоятельница проигнорировала красноармейца. Колючие глаза цеплялись за лицо Прасковьи.
— Я могу увидеть вашего попа? — Прасковья убрала со щеки мошку.
— Боюсь, отец Григорий отсутствует. Лечится в городе от силикоза.
— Значит, будем вести дела через вас.
— Но не сейчас же. — Агафья подняла взгляд к выкатившейся из-за облаков луне. — Здесь мы рано встаем и рано ложимся спать.
— Вы правы. Мы бы тоже отдохнули с дороги. Одним вечером наши дела не решить, так что мы погостим тут, если вы не против.
— Могу ли я возражать?
— Не можете.
Из дымчатых сумерек в галерее выскользнули две монашки. Они смотрели в земляной пол и ждали указаний игуменьи.
— Отужинаете?
Прасковья посмотрела на красноармейцев.
— А кагор у вас водится?
— Отставить, товарищ Скворцов. — Прасковья повернулась к настоятельнице. — У нас есть немного еды с собой, но будем признательны за гигиену и завтрак. И за корм для наших четвероногих друзей.
— Завтрак в пять тридцать. — Агафья указала на одно из зданий. — Трапезная там.
— Отлично. Тогда утро вечера мудренее. Я попрошу всех, кто здесь обитает, завтра собраться на плацу. Устроим, так сказать, построение.
Матушка Агафья покорно кивнула.
— Послушница Олимпиада, накормите лошадей. Сестра Варвара, проводите мужчин в комнату для богомолиц. Сестра Феофания, займитесь девушкой.
— Конечно, матушка. — Красивая, статная монашка потянулась к вещмешку, который Прасковья сняла с седла.
— Я сама.
— Как будет угодно. Пройдемте.
— Нас разлучают, — сказал Тетерников. Средних лет сестра Варвара увлекала их к колокольне. — Спокойной ночи, товарищ председатель.
— Спокойной ночи, бойцы.
— Дорогу, сударь, Диане де Меридор, направляющейся в монастырь! Что? — Тетерников пихнул Скворцова. — Не куксись, это же Александр Дюма.
Продолжение диалога Прасковья не услышала. Шагая за проводницей, она оглянулась. Темнота постепенно заполняла двор, и в этой темноте недвижимая фигура настоятельницы напомнила колдовскую свечу из черного воска.
— Вы хотите, чтоб я нагрела воду? — Прасковье не нравилось, что к ней обращаются как к барыне.
— Я помоюсь холодной.
Монашка зажгла две свечи, вручила одну гостье.
— Тогда вам сюда.
Следуя за сестрой Феофанией, Прасковья вошла в арочный проем и спустилась по узкой, крутой лестнице. Каменные недра подвала пахли сыростью и затхлыми тряпками. Пауки и многоножки разбегались от робкого свечного пламени.
— Сколько лет этому зданию?
— Четыре века, — отозвалась монашка. Ее деформированная тень ползла по волглой кладке. Мелькнуло помещение с кадками и стиральными досками, следом — узкая камера, поделенная на секции кирпичными ребрами.
— Раньше здесь держали заключенных. Вешайте вещи на крюк.
Сестра Феофания вышла. Из отдушины подвывало тоскливо. Мокрицы плодились в темноте.
— Тюрьма народов, — прошептала Прасковья. Она положила мешок на каменный выступ, убрала в него кобуру. Скинула сапоги и портянки, сняла рубашку и утягивающую майку и размяла освободившуюся из неволи грудь. Сестра Феофания вернулась с ведром, полотенцем и мылом и бросила по-детски откровенный взгляд на полунагую чекистку.
— А ребеночек у вас есть?
— Нет. — Прасковья отвернулась.
— Подожду вас снаружи.
Прасковья сняла штаны. Трофейный перстень выпал из кармана, звякнув о шершавую плиту. Прасковья подобрала его и повертела в