— Кукла. Вылитая кукла. Сейчас я с тобой поиграю…
Прасковья сжала кулак.
— Уже не поиграешь.
Она смыла грязь водой бодрящей температуры и домоваренным мылом без запаха. К бруску прилипли мошки, но и такой душ принес удовлетворение. Вытершись и одевшись в белую сорочку, обувши сапоги, Прасковья вышла из логова мокриц.
— Готово.
— Идемте, покажу вам постель.
По лестнице, зажатой в тиски серых стен, Прасковья и сестра Феофания, два свечных огонька в темноте, четыре тени на каменных блоках, дошли до второго этажа. В льняной сорочке на голое тело Прасковья чувствовала себя уязвимо. Словно она — заключенная, которую этапируют в ссылку. Вот и коридор с вереницей дверей по правую руку — совсем как тюремный. Если бы в глухой стене слева были окна, их заслоняла бы крепостная куртина.
— Это ваша спальня. — Монахиня подсветила огарком. Тесная келья была копией той, в которой Прасковья провела год своей жизни. Накрытая толстым одеялом лежанка, тумбочка и сундук для вещей.
В бойницу просачивался лунный свет.
— Отлично, — вынесла вердикт Прасковья. Сестра Феофания удалилась, пожелав праведных снов. Прасковья сгрузила вещи, сунула под подушку кобуру и выглянула в бойницу. Настоятельница покинула двор. Темнота в галереях была непроницаема. За церковью громоздились деревянные постройки: сараи или коровники. Прасковья постояла у бойницы, затем задула свечу и легла под одеяло.
«Кучма мертв. Хороший день».
Она закрыла глаза, а когда снова открыла их, у изножья кровати стояла высокая, окутанная тьмой фигура. Прасковья попыталась выхватить револьвер, но обнаружила, что парализована. Мышцы не подчинялись ей. Выпученными, слезящимися глазами она смотрела на сгусток стигийской ночи, принявшей человеческое подобие, подобие женщины.
В келье не было темно, Прасковья видела рытвины на камне позади названной гостьи, видела изгиб женского бедра и очертания опущенных вдоль туловища рук, но сама женщина была черным пятном.
«Это просто сон!» — подумала Прасковья.
Женщина согнулась в талии. Тьма соскользнула с нее, как погребальное рубище. Над изножьем кровати всплыло костистое лицо, алые, как кровь на снегу, губы, угольные ямы глазниц. Пальцы неимоверной длины сорвали с беззащитной жертвы одеяло и окольцевали ее щиколотки. Широкая улыбка расколола дьявольский лик. Волосы женщины плавали в воздухе чернильными лентами, сонными угрями. Рывком дьяволица раздвинула ноги Прасковьи. Красный язык выпал из отворившегося рта…
И Прасковья проснулась от спасительного звона колокола. Предрассветная муть затапливала келью. Скомканное одеяло валялось на полу. Прасковья резко свела колени и подтянула подол сорочки. В воздухе стоял отчетливый звериный запашок.
* * *
«Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, и отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполнявши всякое животно благоволения…»
Трапезная находилась в здании, в которое подселили мужчин. Длинное помещение со сводчатым потолком и иконами в киотах. Святые бдели, следя, чтобы никто не ушел голодным и не чревоугодничал.
Насельницы, от ровесниц Прасковьи до пятидесятилетних, занимали лавки, с любопытством поглядывая на чужаков. Преобладали молодки, а глубоких стариц не было вовсе. Если учесть, что за тремя дубовыми столами собрались все монашки, трапезная явно рассчитывалась на большее количество ртов.
— В кои-то веки — проснулся без похмелья, — сказал Скворцов, потягиваясь.
— Привыкайте, — ответила Прасковья. — При коммунизме не будет водки.
— Зачем же нам такой коммунизм? — удивился Тетерников. — Я вот думаю, водка будет, и первоклассная. Какая же работа без отдыха?
— А отдых, товарищи, это обязательно — надраться?
— Чего это надраться? Смазать механизм рюмочкой, да под хорошую закуску. — Тетерников втянул ноздрями пар, вьющийся над глиняной миской. К завтраку подали картошку в мундире, вареное мясо и ноздреватый хлеб. В грудке ополовиненных картофелин истаивало, благоухая, масло. — Не про надраться речь, а про «помечтать».
— Алкоголизм — оружие классового врага. — Прасковья кивнула монахине, подавшей к столу чашки и крынку свежего молока. — Алкоголизм равно рыхлость характера.
— Не нравится — не пейте, — сказал Скворцов с набитым ртом. — Только вот что я вам доложу. В семнадцатом без спирта хрен бы мы чего добились.
Молодая монашка хихикнула, прикрыв рот салфеткой. Ее товарки зашушукались.
— Спирт с кокаином — и всю ночь контру бьешь, — сообщил им Скворцов.
— А мы тут надолго? — Тетерников собирал масло хлебным мякишем. — Это ж прям каникулы, товарищ председатель.
— Вы, значит, в лазарете больно устали, товарищ Тетерников?
— В лазарете кормили плохо.
— Надеюсь, за пару дней справимся. — Прасковья отхлебнула молока, причмокнула: козье. — В Симбирске хлопот по горло. А, товарищ настоятельница.
Матушка Агафья вошла в трапезную в сопровождении плечистой, едва ли не двухметровой бабы с родимым пятном в пол-лица.
— Доброе утро, благослови вас Бог. Выспались?
Красноармейцы утвердительно заурчали. Прасковья вспомнила дивный сон и повела плечами. Монахиня двинулась к игуменье с миской, но та остановила ее жестом.
— Не голодна.
И села во главе стола, напротив гостей.
— Ваша мука? — Прасковья понюхала душистый хлеб.
— Наша. Носим зерно на мельницу — пять верст пути.
— Поле у вас большое.
— Не сказала бы. Две тысячи квадратных саженей.
— Кто с ним управляется?
— Мы сами. — Агафья говорила не моргая, и лицо ее напоминало восковую маску.
«Не подфартило девицам с настоятельницей, — подумала Прасковья, — чистая фурия».
— Мы здесь приучены к тяжелому труду. У каждой свое послушание. — Агафья обвела тяжелым взором потупившихся черноризиц. — Сестра Таисия имеет послушание алтарницы, сестра Рафаила — клиросная. Кто-то несет послушание при кухне, кто-то — послушание по чтению Псалтыри. И все без исключения работают в поле, на огороде, со скотиной. Мы не держим иждивенцев.
— Псалтырь читать — это, конечно, не иждивение, — буркнул под нос Скворцов. Настоятельница не отреагировала на его замечание.
— Доели, бойцы? — Прасковья поднялась из-за стола. — А вы, товарищи монашки? Вот и хорошо, попрошу вас во двор.
— Во двор, дщери, — продублировала матушка Агафья.
Было раннее утро, безоблачное небо — немое обещание солнышка вскоре припечь как следует. Два десятка насельниц выстроились между трапезной и церковью. Красноармейцы закурили, сев на порог. Прасковья поправила кобуру.
— Товарищи! — провозгласила она. — Вы, вероятно, уже в курсе, но повторюсь: в августе вас уплотнят лазаретом. Вы служили божьему, теперь послужите и мирскому. А Совдепия, товарищи, обязуется защищать вас от происков как классовых, так и космических врагов.
Монашки терпеливо, без воодушевления выслушали речь. Позади раздался полушепот Скворцова:
— Гляди на ту божью невесту. Губы как фрукты, как эти самые… мандарины, во.
Прасковья откашлялась.
— Товарищ настоятельница. Сколько человек проживают в обители в данный момент?
— Со мной — девятнадцать монахинь. Две послушницы. Отец Григорий, как я и говорила, в городе, немощный. А двух наших дьяконов