— Ольга Ракова, — шепнула Прасковья, подбирая с половиц браунинг и проверяя обойму.
— Чтоб меня так баба любила, — сказал Тетерников.
Прасковья сунула Ольгин браунинг за пояс. Перебежками, от дверного проема к дверному проему, троица прочесала дом. Искомое нашлось в дальней комнатушке. Лежанка, а на ней — мужчина в рейтузах, с голым, покрытым шрамами торсом, впалым брюхом, с марлевой повязкой на голове. Сквозь бинты проступало багровое пятно. Мужчина явно балансировал между жизнью и смертью, между этим и тем. Но, заслышав скрип половиц, он открыл глаза и посмотрел на Прасковью, а она, не признавшая его сперва с бородой, испустила вздох облегчения.
— Долго я тебя искала.
— Это он? — Тетерников прислонился к дверному косяку.
— Он. Яков Кучма, бывший боец Красной армии, враг республики.
— Как бы не околел в пути…
Прасковья присела на край кровати. Раненый слабо шевельнул рукой. На пальце сверкнул перстень: серебро с сердоликом. Бледное лицо исказила мука, светло-голубые, почти прозрачные глаза напряженно всматривались в девушку.
— Помнишь меня? — спросила Прасковья.
Кучма моргнул. Значит ли это «да»?
— Скажи, кто я?
— Ку…
Прасковья склонилась к мужчине, вкушая кислую вонь из его рта.
— Кукла… — выдохнул Кучма.
Прасковья приставила ствол нагана к его переносице и выстрелила в упор.
— Етить-колотить! — подпрыгнул Скворцов. У Тетерникова отвисла челюсть. Прасковья и бровью не повела. Перед тем как выйти из комнаты, она повозилась, сняла с пальца мертвеца перстень и сунула его в карман. Показалось, она оставила в доме Раковой груз, который тащила на себе долгих двадцать девять месяцев.
— Товарищ председатель… — Красноармейцы вышли за Прасковьей во двор. — Зачем так? Он же беспомощный был.
— Мы думали, вы его в Симбирск доставите…
— Лень возиться, — сказала Прасковья. — Подождите здесь.
Она ушла в одичавший сад и позволила слезам облегчения течь по щекам. Внутри все дрожало, но это была хорошая дрожь.
Спустя четверть часа Прасковья и озадаченные красноармейцы прошли мимо лавки с восседающей на ней старухой. Прасковья решила, что старуха спит, но вдруг в спину ей донеслось:
— Как тебя звали?
— Меня? Прасковьей.
— Царствие тебе небесное, — сказала старуха и, сунув в беззубый рот мясистый нарост, принялась его сосать.
* * *
Судя по карте, от хутора до Свято-Покровского монастыря было двадцать верст, и, преодолев четверть расстояния, путники сделали привал. Притихшие красноармейцы поделили хлеб и сушеную рыбу. Прасковья ела с аппетитом, какого не испытывала давно. Питалась она скудно, без излишеств, но, как назло, не худела. С детства склонная к полноте, стеснялась лишнего веса еще и потому, что окружающим могло показаться, будто в ЧК особый паек, а ведь зачастую дневной рацион товарища председателя составляли сухарь и подсоленный кипяток, и как все, без блата, стояла она за пайковым фунтом хлеба.
Дамир щипал траву и ластился, бабник, к лошадкам красноармейцев. Лошадки кокетничали. Бойцы жевали голавль, наблюдая за Прасковьей. Над лощинкой, в которой они расположились, плыли бесконечным тяжелым покровом похожие на пар облака.
— Я вам солгала.
Красноармейцы вскинули брови.
— Кучма не был правой рукой Ульмана. В банде он был обыкновенной сошкой. На его поиски не послали бы отряд.
— Так это личное? — Тетерникова осенило. — Постой-ка, Кучма убил вашу маму?
Прасковья подумала, что, если сейчас моргнет, увидит на изнанке век ту ночь целиком. Услышит стук в дверь, и папа, близоруко щурясь, отворит незваным гостям, двое из которых замотали лица шарфами, а третий — нет.
— Мою маму — и отца тоже — убили подельники Кучмы. — Голос Прасковьи звучал спокойно, словно она говорила о будничных вещах, о покупках или надоях. — Но Кума тоже там был. Убийц я не смогла бы опознать.
Картинки прорвались в мозг из ненадежно запертого чулана. Нелюди. Ножи. Красные брызги на занавесках и вышитой мамой скатерти. Папин желтоватый подкожный жир. Ухмылка Кучмы, не запачкавшего руки кровью.
— По соседству с нами жил ювелир, — сказала Прасковья. — Грабители спутали адреса. Папа служил дьяконом в церкви, а мама работала швеей. У нас нечего было красть, и они рассвирепели. Зарезали родителей у меня на глазах. А пока отец умирал… — Прасковья облизала губы, паузой выдала бушующие внутри эмоции. — Пока он умирал, Яков Кучма насиловал меня.
— Черт. — Тетерников покачал головой сокрушенно. Скворцов сплюнул в траву.
Прасковья вспомнила грубые толчки и мужские руки, впервые дотронувшиеся до ее груди, и как царапал сердолик пересохшую слизистую, когда Кучма сунул палец ей во влагалище. Хлеб встал комом в горле. Она бедром почувствовала тяжесть перстня, снятого с трупа. Испугалась, что, если повернется, увидит истекающего кровью, твердящего дурацкие слова молитвы папочку и бездыханную мать у печи.
— Вас пощадили? — спросил Скворцов.
О, нет. Те… существа не знали пощады.
— Кучма придушил меня и посчитал, что я умерла.
Новые — старые, в ржавых пятнах — картинки посыпались из чулана. Как она приходит в себя среди трупов. Как целует маму, как ковыляет пустынной улицей, а кровь струится по ногам и скапливается в калошах. Наконец, как она раскалывается воплем в конторе жандармского управления. А контора пуста, как город, как вера богомольцев, и по полу раскиданы грязные бумажки.
— Кремень-девка, — сказал Скворцов и спохватился: — Простите, не девка — товарищ председатель.
— Полегчало? — Тетерников внимательно посмотрел на Прасковью. — Ну, когда вы его…
— Когда очистила трудовую землю от Кучмы? Полегчало, — призналась Прасковья. — Очень полегчало.
— Кастрировать надо было, — сказал Скворцов. — Перед смертью.
— Я не наказывала его, — ответила задумчиво Прасковья. — Бешеных псов не наказывают, пристреливая. Я опухоль удалила, считай. — Кажется, красноармейцы ей не до конца поверили.
— А кольцо зачем?.. — спросил Тетерников.
— Обещала принести одному… одному человеку.
Прасковья стряхнула крошки со штанов.
— Ну что? Займемся монастырем, товарищи бойцы?
— А займемся!
* * *
Прасковья ожидала, что обитель будет находиться на выселках, вдали от цивилизации. Но она не ждала обнаружить среди лугов настоящее фортификационное сооружение. На пологом холме высилась небольшая крепость с башнями круглого сечения по углам и четырехметровыми пряслами из тесаных, почерневших от времени бревен. Перед куртинами раскинулось пшеничное поле. Солнце уже закатилось за горизонт, и под сереющим небом монастырь и прилегающая земля выглядели угрюмо, даже как-то угрожающе. Хотя чем могут угрожать бревна и колосья?
У подъема на взгорок путники спешились и повели коней под уздцы. Поле тянулось справа, слева располагались огороды и теплица.
— Анекдот, — сказал Тетерников. — Обратились последователи Ктулху к своему богу, говорят, дай нам мудрую книгу. Раз — появляется «Некрономикон». Обратились и последователи Глааки к своему богу. Раз — «Откровение» в двенадцати томах. Обращаются, значит, к своему богу христиане. Раз — перед ними томик Маркса и Энгельса