На Поволжском фронте дела обстояли не лучше. Всюду таилась неведомая опасность. Продотряд, посланный в глухую деревню, столкнулся с последователями Ньярлатотепа: интернационалисты сошли с ума и ослепили себя. Волга порождала рыболюдей, но они были меньшей из проблем. Прасковья находилась в Симбирске, когда город атаковали ми-го — арьергард Чехословацкого корпуса. Пули рикошетили от панцирей ракообразных. Валериан Куйбышев, возглавлявший ревком, объявил эвакуацию, и Прасковья очутилась на бронепоезде «Свобода или смерть», позорно бегущем из захваченного белыми города.
Тридцатого июля поезд остановился у деревянного железнодорожного моста. Впереди была роща, а за ней мерцал, насыщая небо всеми оттенками красного, яркий свет. Прасковья взяла троих бойцов и отправилась на разведку. Пулеметная дрезина катила вдоль частокола деревьев. Нашлись красноармейцы из отряда ЧОНа, пропавшие накануне. Они висели на ветвях, частями, как устрашающие елочные украшения. Руки, ноги, кишки. Прасковья пыталась блокировать панику мыслями о Ленине. Ленин не спасал, тогда она вызвала в памяти образ отчего дома.
Роща кончилась. За ней, залитая пульсирующим светом, лежала станция Охотничий. Не было дыма и иных признаков пожара. Источник свечения оседлал крышу ремонтной мастерской. Больше всего это напоминало груду фосфоресцирующего киселя. И пока потрясенная Прасковья вглядывалась в этот красный холм, слизь шевельнулась. Рябь побежала по ее мезоглее. Из-под слизистой мантии высунулись щупальца.
Прасковья никогда не видела медуз, но у папы была иллюстрированная книжка. «Обитатѣли Окѣана». Сухопутная медуза величиной со здание депо потекла по стене и приняла форму адского колокола, который сокращался и расширялся и вдруг устремился к дрезине.
— Гони! — закричала Прасковья. Бойцы лихорадочно закрутили рукоятями. Исчадье Сдвига в мгновение ока достигло путей и поползло за улепетывающей дрезиной. Прасковья открыла огонь. Пулеметная очередь срезала с мантии куски киселя, но не задерживала преследователя. Дрезина пересекла мост. Прасковья и бойцы спрыгнули с нее и помчались к поезду. Из вагонов выскакивали ошалевшие красноармейцы. Прошло всего две недели с момента Сдвига. Люди не привыкли к существованию чудовищ.
Дрезина расплющилась под весом медузы. Сквозь щель наблюдательной камеры Прасковья видела, как живой кисель наплывает на состав. Секунда — и он исчез из поля зрения.
— Он над нами! — простонал бородатый боец с пороховым ожогом на щеке.
— Где комендант поезда? — спросила, обернувшись, Прасковья.
— Убег.
— Его помощник?
— Все убегли.
Прасковья подняла взгляд к железному потолку.
— А что орудия?
— У шестидюймовых закончились снаряды. Зенитки испорчены, кроме той, что на третьем вагоне.
— Мчи в третий.
— На кой ляд?
— Мчи. — Прасковья схватила бойца за шиворот и оттолкнула. — Мчи, дружок, за революцию.
Боец отдал честь и выбежал из вагона. В продольной скважине мерцали алые, пурпурные, багровые всполохи. Не давая страху завладеть собой, Прасковья прыгнула с подножки арбелевской платформы на гравий. Тени щупалец накрыли ее, она ринулась вдоль состава и вскарабкалась по скобам на крышу второго вагона.
В киселе не было глаз, но тварь увидела Прасковью. Обволакивая клепаный корпус, марая слизью бронь, оставляя на швеллерах клочья своей плоти, она двинулась вперед и перетекла на второй вагон.
— Цып-цып-цып… — прошептала Прасковья, пятясь к краю крыши. Щупальца потянулись за ней. Прасковья прыгнула через прожектор над механическим отсеком и ущельем между вагонами. Подошвы поехали по железу, Прасковья замахала руками, удерживая равновесие. Перед ней выгибалась гадостная волна, желе, готовое поглотить человека. Прасковья бросилась за оружейную башню. Текучее тело плеснулось туда, где она стояла секунду назад, и погребло под собой береговое орудие. Не теряя ни секунды, Прасковья сиганула на землю и завопила:
— Пали!
Пятидесятисемимиллиметровый снаряд прошил медузу насквозь, выбросив вверх фонтан жижи. По киселю заскользили кольца розового света. Тварь поползла назад. Орудие выстрелило вновь, и вновь, и вновь. Бурлящая слизь заструилась по брони, пролилась дождем на гравий. Затаив дыхание, Прасковья смотрела, как медуза разваливается пополам и падает по обе стороны вагона. Свет померк. Комки киселя были серыми. На них харкнул высунувшийся из вагона бородач.
— Слушай, девка, — сказал он. — Ты чокнутая.
— Я чокнутая, — согласилась Прасковья и села в пыль.
Спустя год она подумала, что монастырь вымазан во лжи, как бронепоезд «Свобода или смерть» — в слизи. Она разгладила заполненный цифрами листок. Еще осенью в казне прихода насчитывалось три с половиной тысячи рублей шестьдесят копеек наличными и двенадцать тысяч триста сорок пять рублей тридцать пять копеек билетами. Если верить записям расходов, к сегодняшнему дню эта сумма сократилась до одного рубля.
— Хитрые гады. — Прасковья забарабанила пальцами по столу. Взгляд упал в ящик с документацией. «Книга гостей» — было выведено на обложке толстого альбома. Прасковья вытащила его и открыла наугад.
«1915 год, 7 октября. Мирянка, княжна Краузе. 14 октября — отъезд».
«1915 год, 3 ноября. Группа паломников из Самары. 4 ноября — отъезд».
Прасковья пролистала страницы до предпоследней записи, датированной началом прошлого месяца. Над строкой, фиксирующей визит «т. чекистки и двух военных», сообщалось, что шесть недель назад в обители поселилась мирянка Ш. Согласно отсутствию соответствующей приписки, она до сих пор находилась в монастыре.
* * *
Пулевое ранение Скворцов схлопотал, случайно наткнувшись на бандитское логово в заброшенном мельничном хуторе. Он был один, лиходеев — полдюжины, но ему подфартило: «малинка», как называлась убойная смесь из морфия, опия и хлороформа, замедлила реакцию злоупотребляющих противников. Он уложил пятерых, но шестой, завопив: «Краснолапотная сволочь!», пальнул из кавалеристской драгунки. Скворцов пристрелил и его и запоздало почувствовал сосущую тяжесть в брюхе, увидел красное пятно, расползающееся по гимнастерке. С пулей в кишках он прошел три версты, прежде чем его подобрали ребята из «Красных кротов».
«Как на собаке зажило», — удивлялся доктор.
Скворцов считал себя человеком удачливым. Кабы не фарт, давно кормил бы червей. Смерть дышала ему в затылок в туннелях каменоломен, на пляже Евпатории, в степях Херсонщины. А раньше — в Карпатах, где полевой суд приговорил рядового Скворцова к расстрелу за анархистскую агитацию, но ему удалось бежать. Две войны и подхваченная в подростковом возрасте холера не сумели побороть Степана Скворцова.
— От деникинцев ушел, от махновцев ушел… — Скворцов брел по луговине, ероша прутиком