Женщина шагнула к лежанке, сбросив тьму, как плащ. Она была обнажена. Шесть пар грудей, напоминающих пустые мешочки, дрябло колыхнулись. Из сосков вытекало жирное желтоватое молозиво. Худые, очень длинные руки скрещивались перед впалым животом и шевелили непомерно длинными пальцами. Макушкой гостья почти касалась потолка. Ее приплеснутая голова была совершенно лысой. Бедра — очень широкими и такими же костистыми, как все остальное. Заросли спутанных черных волос выходили за пределы лобка, растекаясь слипшимися завитками по животу и бедрам.
Прасковья закричала бы, но голосовые связки взбунтовались. Она беспомощно смотрела, как чудовищная гостья сгибается над постелью. Одеяло сползло на пол. Теплая рука раздвинула колени Прасковьи и задрала до пупка подол сорочки.
«Это не по-настоящему, я сплю!»
Глаза женщины — козьи глаза с квадратными, выжигающими нутро зрачками — горели адским пламенем.
Прасковья подумала, что это существо пришло на запах крови: той, что проливали здесь поклоняющиеся Велесу язычники, той, что обагряла наконечники монгольских стрел, той, что выделялась сейчас из матки Прасковьи.
Ужасающие пальцы убрали вату, которую Прасковья подложила, готовясь ко сну. Правой рукой гостья пошарила под лежанкой и извлекла ржавые портновские ножницы.
Прасковья хныкнула. Лезвия ножниц щелкнули оглушительно. Заостренное лицо исказила гримаса экстатического восторга. Женщина срезала с лобка Прасковьи пучок волос. Вывернула кисть и вновь клацнула ножницами.
Парализованная Прасковья вспомнила слышанные в монастыре песнопения — сюжет евангельской притчи о блудном сыне. Под слова «согреших на небо, а пред Тобой уж несмь достоин нарещися сын» совершалось посвящение в невесты Христовы. Будущая инокиня давала обеты девства, послушания и бедности. Крест-накрест срезанные волосы — это богохульный постриг.
Демон в обличье уродливой женщины обронил ножницы и слизал с пальцев лобковые волосы. Затем белое лицо с глазами животного опустилось вниз и ткнулось в промежность Прасковьи. Квадратные зрачки закатились.
Звон колокола вырвал Прасковью из тисков кошмара. Она уставилась в потолок, тяжело дыша. Ноги ее были раздвинуты, сорочка задрана, а влагалище покрыто кровью и чем-то похожим на дурно пахнущую собачью слюну.
* * *
— Товарищ председатель, с вами все в порядке?
Прасковья не ответила, буравя хмурым взглядом завтракающих монашек. Те порой отвлекались от еды и бросали на чужаков заговорщические взгляды. Сестра Феофания, имеющая привычку шастать по кладбищам в темноте, напоминала кошку, налопавшуюся сметаны. Пожилая сестра Варвара с трудом сдерживала смех. Ей что-то шептала на ухо сестра Феофания. Молодуха с губами-мандаринами одаривала красноармейцев загадочным взглядом воловьих очей.
— Товарищ председатель…
— Да слышу я, товарищ Скворцов.
— Спали плохо?
Внизу живота неприятно потянуло.
— Хорошо я спала.
— Перекусили бы, — озаботился Тетерников.
— Нет аппетита. — Прасковья отпихнула тарелку. — Они потешаются над нами.
— Просто не привыкли к такой компании. — Скворцов встал на защиту монашек. — Им любопытно…
— Вот и мне любопытно, — сказал Тетерников, поглощая мясо, — какому богу они тут служат.
В трапезную вошли матушка Агафья и двухметровая сестра Дионисия.
— Благословенны будьте.
— И вам не хворать, — отозвался Скворцов. — Что это у вас коз ночами выпасают?
— Вам что-то привиделось. Ночью козы заперты.
— А я слышал, как они блеяли под окнами.
Настоятельница неопределенно повела плечом. Снова эта мина: точно она считает пришлецов круглыми идиотами.
Прасковья резко встала из-за стола.
— Еще молочка? — поинтересовалась учтиво монашка с рябой физиономией. Прасковья отмахнулась и, понизив голос, сказала красноармейцам: — Осмотрите территорию вокруг монастыря.
— Что ищем? — спросил Тетерников.
— Не знаю. Что-нибудь необычное.
Прасковья решительным шагом направилась к выходу. Бросила коротышке-казначейше:
— Приготовьте документацию. Я буду в библиотеке.
— Как скажете.
— Удачи, пинкентоны, — произнесла матушка Агафья насмешливо. — Кстати, у нас сегодня всенощное бдение с полиелеем.
Прасковья оставила реплику без внимания. Прежде чем отправиться в библиотеку, она свернула к угловой постройке, колокольне. На карнизах ворковали сизые голуби. Внутри подметала пол молодая насельница. При виде чекистки она выпрямилась по стойке смирно.
— Вы — Олимпия?
— Послушница Лукия.
— Обучены звону?
— Немного. У нас диакон Василий был мастером по этой части.
Прасковья задрала голову. Винтовая лестница окольцовывала вогнутые стены башенки. Сквозь люк на первый этаж спускались веревки.
— Это что?
— Чтобы наверх не подниматься…
— Это я поняла. Конкретно что?
— А… эту надо дергать за полчаса до полуношницы и перед едой. Эту — когда вино и хлеб становятся Телом и Кровью Господа, когда Царица Небесная обходит обители и когда умирает монахиня. Тогда к веревке отец Григорий привязывает ризу усопшей. Так было, когда преставилась старая сестра Ефросиния. Эта… — Послушница осеклась, вжав голову в плечи. Прасковья двенадцать раз дернула веревку, соединенную с колоколом-благовестом. Двенадцать гулких ударов разнеслись по округе.
— Ну что вы хулиганите, — насупилась сестра Лукия. — Отец Григорий бы за такое…
— А где он? — перебила Прасковья.
— Лечится.
— Позовите дьяконов.
— Дьякон Василий и дьякон Антип тоже лечатся.
— Да у вас тут эпидемия. — Прасковья раздраженно потопала ногой. — Мобилизовали дьяков ваших по версии матушки Агафьи. В следующий раз врите одно и то же.
Прасковья вышла из колокольни. У трапезной, в сумерках галереи застыли, как три пернатых чучела, настоятельница, сестра Дионисия и казначея Леонтия. Словно не глаза, а три двустволки целились в нарушительницу спокойствия, пока та следовала в библиотеку.
«Не дам я вам покоя», — сообщила Прасковья телепатически.
Болел живот, но она постаралась сосредоточиться на документах. Под шорох мышей занырнула в амбарные книги. Отец Григорий скрупулезно составлял характеристики инокинь. Сестра Сергия была «непокорная, дерзкая». Сестра Феофания — «ропотлива». Сестра Фивея — «к худому скоро отзывчива». Зато батюшка нарадоваться не мог игуменье: «трудящая, Богу преданная, умом живая, сердцем любящая людей».
В окно просочилось пение тропаря. Прасковья согнала со лба мошку и вспомнила некстати ночной кошмар. Лысая гадина о шести титьках дважды навещала ее в келье. Могла ли схимница Геронтия говорить именно о ней? Ходящая по звездам, чей поцелуй ты не забудешь… что-то про постриг, раздвинутые ляжки и рогатого проказника… По телу Прасковьи побежали мурашки. Она представила себя, парализованную, лежащую перед чудовищем… ржавые ножницы… стены, испускающие свет иных миров…
В восемнадцатом Республику наводнили выродки Старых Богов и проклятые книги. Никто не знал, откуда они взялись, но теперь Красной армии приходилось считаться с новым грозным врагом. Появилась в тайге река Ахерон, озеро Безымянное на Украине, восьмикилометровый пик Страданий вымахал в Средней Азии. В одночасье в степях вырастали непроходимые леса, менялись речные русла, из земли, более не принадлежащей людям, вздымались циклопические монолиты, менгиры, здания, которые никто из смертных не возводил.
Колыбель революции превратилась в гиблый город, чьи отравленные ядовитыми