Фаина не могла этого сделать. Не могла смириться! В последующие дни она звонила мужу и дочери, а потом стала названивать подругам. Костя был прав, чувствовать себя брошенкой не хотелось, и она поднимала трубку и сообщала о разводе сама, первая, чтобы люди не шушукались за ее спиной.
Лгала, и самые глупые верили, говорили, что Фаина, должно быть, чувствует себя независимой и счастливой, сбросив груз постылого брака.
Но большинство все понимало.
– Фаечка, держись, – сказала одна из приятельниц, – Костя, конечно, редкий человек. Сколько жизней спас, светило науки. Семьянин, верный муж и замечательный отец. Несочетаемые вещи в нем сочетались. Может, помиритесь еще?
Октябрь прошел, ноябрь тоже. Костя забрал свои книги, подал на развод. Они иногда беседовали по телефону, и Фаина теперь старалась не наговорить лишнего.
Что-то случилось внутри нее, некий неведомый ключ открыл потайную дверцу, и начали происходить странные вещи. Например, стало плевать, что скажут знакомые, будут ли считать неудачницей. Какое имеет значение, кто что подумает, если Фаина осознала, почему мечется, страдает, кричит, почему ей одиноко в шикарной квартире, почему почти каждый день она садится в машину и едет к клинике, где работает Костя, ждет, когда появится бывший муж, чтобы посмотреть на него издали.
Все было не так, как в тот далекий день, когда Фаину бросил Стас. Пекло и жгло сильнее и сильнее, и нечем было залить этот жадный, болезненный огонь.
Дочь права: было в ее жизни самое прекрасное, а она и не заметила. Искала чего-то, бегала по кругу, пыжилась – и упустила то единственное, за что следовало держаться.
И снова она напоминала себе Скарлетт О'Хара, потерявшую все, так ничего и не понявшую до тех пор, пока не стало поздно. Или «Попрыгунью» Чехова. Воистину: что имеем – не храним, потерявши – плачем.
Но Фаина даже плакать больше не могла. Раньше рыдала, чтобы ей посочувствовали, от жалости к себе, а ныне утешить некому, самой себя не жаль: ничего не вернуть, сама все испортила, жизнь утекла сквозь пальцы, как вода.
День ото дня что-то свершалось в ней, менялось, пусть никому и не было дела до этих перемен.
Однажды наступил момент, когда Фаина, думая о Косте, пожелала ему счастья. Пусть и без нее, пусть даже и с другим человеком, главное, чтобы ему было хорошо.
«Я люблю тебя», – подумала Фаина, точно зная, что того, кому она впервые в жизни адресовала эти простые слова, никогда, никогда уже не будет с нею рядом.
И что ей предстоит научиться жить в одиночестве.
Нелюбимая
«Столько просьб у любимой всегда! У разлюбленной просьб не бывает» – эти строчки Анны Ахматовой застряли в голове накрепко, с давних пор. Хотя классик русской поэзии писала совсем о другом, речь в стихах – про отношения мужчины и женщины, Ире казалось, это про ее жизнь, про нее – нелюбимую дочь.
Вопрос только в том, любила ли мать Иру хоть когда-то и только потом разлюбила, или же не любила вовсе. Никогда.
Когда Ира была младше, она (осознанно или бессознательно, когда как) полагала, что мамина любовь споткнулась о нечто плохое, о дурной поступок дочери. Ира сделала что-то не то и не так, вот мама в ней и разочаровалась. А значит, следует поступить правильно, совершить хорошее, стать лучше всех, тогда мама обрадуется и поймет, что Иру можно снова полюбить.
Поэтому она очень старалась, изо всех сил стремилась заслужить любовь. Часами рисовала открытки с поздравлениями ко Дню мамы или к 8 Марта, отлично училась, стала лучшей ученицей, чтобы мама ею гордилась. Была прилежной, вела себя примерно, чтобы маму хвалили за воспитание дочери. Помогала по дому: содержала комнату в идеальном порядке, подметала полы, поливала комнатные растения, готовила ужины и завтраки по выходным.
За свои усилия, как правило, Ира удостаивалась слабой, чуть рассеянной улыбки. Иногда мать гладила ее по волосам, замечая при этом, что Ире не мешало бы причесаться или вымыть голову. Могла приобнять, но быстро отстранялась, словно прикасаться к дочери ей было не слишком приятно.
Когда Ира готовила, все было хоть чуточку, но не так. Слишком много сахара в шарлотке, макароны слиплись, пюре водянистое, суп пересолен. Похвала каждый раз звучала снисходительно, к благодарности примешивался оттенок недовольства.
Ира удваивала старания, ей казалось, еще немножечко, еще чуть-чуть – и мать поймет, что она справляется гораздо лучше Нади, младшей дочери, которая училась средне, не утруждала себя уборкой, могла огрызнуться, закатить скандал на ровном месте, даже чай не заваривала, не говоря о большем.
Однако выдержать конкуренцию не удавалось, Надино поведение всегда оценивалось по другой шкале. Впрочем, об этом позже. Сперва – отец.
Чтобы дождаться его одобрения, не требовалось ничего особенного, не надо было мучиться. Ему нравилось, как она пишет сочинения, одевается, говорит; отца не волновали ее оценки, он всецело одобрял ее поступки – и это должно было стать утешением.
Но не становилось.
Причина состояла в том, что угодить папе ничего не стоило. Приятие в его случае проистекало не из любви, а из равнодушия. Ведь ему в принципе было все равно, есть Ира на свете или ее нет, хороша она или плоха. И не только Ира – это касалось и младшей дочери Нади, и жены.
Папа был погружен в науку, в свои исследования, редко бывал дома, а если и бывал, запирался ото всех в кабинете, не разрешая никому входить туда без разрешения. Разговоры с отцом в их семье выглядели почти сюрреалистически: разве так общаются близкие люди?
– Дорогой, я куплю синие занавески в спальню? Или лучше золотистые?
– Хорошо. То есть купи, какие хочешь.
– Кран на кухне сломался, мастера надо вызвать.
– Вызови. Деньги нужны? Вот, возьми.
– Пап, я хочу в танцевальный кружок записаться. У меня получится?
– Умница.
– Я бросила танцы.
– Замечательно. Найдешь другое увлечение.
– Я волосы покрасила в рыжий. Как тебе?
– Отлично, Ируся! – А взгляд скользит мимо, как обычно.
Папе все равно. Ира рано осознала: он любит всех – и не любит никого.
Когда родители развелись и папа уехал в столицу, ни жена, ни дочери особо не удивились. Его и