– Как вы справлялись? – Голос сел.
– Нормально, – равнодушно ответила Надя. – Я после школы поступала, не прошла. То там, то сям. Парикмахершей в итоге. У меня хорошо выходит. – Она поглядела на сестру. – Могу тебя по-родственному постричь.
– Спасибо, не стоит.
– Конечно, куда мне. Ты вон какая стала, на кривой козе не подъедешь. А вообще всегда такая была. Все люди как люди, а ты королева. – Надя хрипловато рассмеялась. – Как примороженная!
– Мама болела?
– Не особо. Мы с ней, знаешь, цапались иногда. Тогда она мне на нервы давила, типа, помру, доведешь, сердце у меня.
«Так ведь и вышло», – чуть не сказала Ира, но промолчала. Все же нечестно так говорить.
– Мать работала много. Ей прям в кабинете плохо стало, увезли. Не спасли. – На глаза набежали слезы. Искренние? Или водка плачет? – А я осталась. – Она цепко и трезво глянула на сестру. – Мать завещание не писала. Мы, значит, обе законные наследницы. Ты прознала, поэтому и вернулась?
«Нет, – поняла Ира, – пожалуй, не сообщала она мне не потому, что спьяну забыла. Надеялась, я не узнаю и не заявлю о праве на наследство».
– Мне не нужна квартира, – сказала она, прекрасно понимая, что Наде эта собственность счастья не принесет. Продаст, пропьет, на улице останется.
В глазах сестры отразилось облегчение.
– Ой, Ириш, одни мы с тобой на свете, поддерживать друг друга надо, да? Общаться. Как живешь-то, сестричка?
Ире стало противно. Захотелось встать, уйти, не видеть мутных выпученных глаз, мелкозубой хищной улыбки. Ни любви между ними, ни понимания. Только фамилия общая да отчество одинаковое.
Но вместо того, чтобы уйти, Ира спросила, не пойми зачем:
– Почему она меня не любила? Тебя обожала до безумия, а меня – нет?
Не рассчитывала, что Надя ответит, да и вопрос был риторический, а та, кто знала ответ, ушла. Да и к чему выяснять, любила или нет, что за детский сад. Человека уже нет.
Однако Надя отнеслась к вопросу спокойно, будто он был самый обычный, не более странный или неуместный, чем любой другой.
– А ты не знаешь? Она тебе не говорила?
– О чем? – опешила Ира.
– Ну да, тебе не стала бы говорить. Мне-то недавно сказала, и у нее это… ну типа вырвалось, что ли.
– Что вырвалось?
Надя пожала плечами.
– Дело житейское. Муженька своего она не любила никогда. Оно и понятно, скотина же порядочная. Мать думала, выгодная партия, то да се. Вышла за него. Кто ж знал, что от него ни денег толком, ничего. Ну вот. Ты родилась у них. Копия папеньки: рослая, волосы темные, жесткие, глаза вон колючие, черные. Так и жили. А потом мать влюбилась.
– Как? – не сдержалась Ира.
– Как влюбляются? Обыкновенно. В мужика. Художник он был. Творческая личность. Закрутила с ним, целый год встречались тайком, думала, разведется с отцом, за него выйдет, а он взял и уехал. Обещал вернуться, как Карлсон. – Надя усмехнулась. – Только не вернулся, хотя она столько лет ждала, ждала… Но подарочек на память оставил. – Надя постучала себя по лбу. – Смекаешь? Ты от нелюбимого мужа постылого, а я…
Она захохотала и налила себе водки, опрокинула, крякнула, вытерла влажные губы.
Иру затошнило.
Она вышла из-за стола и чуть не бегом направилась к двери.
– Ты куда? Расстроилась, что ли?
Ира схватила пальто, сумку и выбежала из квартиры.
Она не могла понять, что чувствует, кроме шока: горечь? Боль? Обиду? Облегчение, что узнала ответ на вопрос, который мучил ее с ранних лет?
Легче ли ей стало или еще хуже, пока непонятно. Она спустилась по лестнице, пошла по темной улице мимо лавочек и фонарей – от одного пятна света до другого.
Жалость, поняла она наконец, вот чего больше всего в душе. Ире было жаль мать, которая жила с нежеланным, чужим человеком, в надежде на счастье. Потому, наверное, дочь от любимого Надеждой назвала.
И себя было жаль – ту маленькую девочку, которая страдала от одиночества и жаждала понимания, заботы и любви.
– Мы были так похожи, мама, – прошептала Ира, – обе одинокие и покинутые. Почему мы не нашли утешения друг в друге?
Отвечать на этот вопрос было слишком поздно. Время ушло безвозвратно, завтра мамино тело предадут земле, а душа…
Ире хотелось думать, что душа ее воспарила, что она теперь там, где нет боли, тоски и печали.
Прощай, мама.