Впрочем, нет, нельзя сказать, что в жизни совсем ничего не изменилось с уходом отца: денег стало меньше. Мама, которая прежде работала на полставки, теперь вынуждена была не только трудиться полный день, но и подрабатывать, поскольку алименты были очень скромные (пусть папа и добился в столице успеха). Дела отца резко пошли в гору, будто в их городке что-то связывало его, а потом он выпрямил спину и расправил крылья. Вдобавок женился, у него родился сын. Ира задавалась вопросом, равнодушен ли он и к сыну, как к дочерям? Или изменился с годами? Или мальчиков любят больше?
Впрочем, куда сильнее ее волновали отношения с матерью и сестрой. Вернее сказать, с матерью – сестра воспринималась как дополнение матери, ее часть. Они были на удивление похожи: вьющиеся каштановые волосы с рыжиной, большие, немного выпуклые карие глаза, бледная кожа, хрупкое телосложение, маленькие руки и ступни, мелкие зубы.
До определенного возраста Надя хвостом ходила за мамой, но и когда повзрослела, они выступали единым фронтом – против нее, Иры. Она не сразу поняла это, очень уж сильно хотела стать своей, тоже чувствовать себя частью семьи, маминым продолжением, но никак не получалось. Ее отторгали, не принимали, не всегда открыто, но упорно, и сбоев система не давала.
Как уже говорилось, Наде не нужно было выворачиваться наизнанку, чтобы мама ее похвалила, поцеловала или обняла. Надя просто была – и этого оказывалось достаточно. Мать зацеловывала младшую дочку, покупала ей все самое лучшее, самый сладкий кусочек за столом доставался ей, восторженные похвалы – ей же.
Собственно, такова она и есть, и должна быть – родительская любовь, беззаветная и безусловная. Но отчего Ире не досталось ни капли, а в случае с Надей любовь приняла гипертрофированные размеры, когда ребенок может вести себя как угодно, все его поступки и слова принимаются, все действия одобряются, на недостатки, просчеты и нарушения закрываются глаза?
Виноват всегда кто-то другой, ну не младшая же дочка!
Надя разбила вазу? Потому что Ира поставила ее на край!
Надя раскричалась за столом и отказалась от ужина? Ира же знала, что она не любит лук в котлетах, зачем его туда добавлять?
Надя вернулась с прогулки грязная, порвала колготки? А старшая сестра куда смотрела?
Надя не убрала за собой со стола, разбросала игрушки, не сделала домашнюю работу? Она ре-бё-нок! Младшая! Надя всему скоро научится, а вот Ира – безответственная; старшие должны заботиться о малышах.
Тот факт, что разница в возрасте составляла жалкие три года, ничего не меняло. И пускай Надя, став подростком, тусовалась в компании ровесников старшей сестры, все равно в домашней иерархии она считалась неразумной крохой, которой рано отвечать за свои поступки.
Надя могла прийти после полночи, поддатая, благоухая табачным дымом, а мать верила, что подруги уговорили пойти на день рождения, она не хотела, выпила всего один глоток пива, не курила, это просто Светка нарочно делала затяжки и выдувала дым ей в волосы.
Младшая дочь получала двойки за полугодие, но это лишь потому, что у учителей нет педагогического таланта, они не способны оценить одаренную, тонкую Надю.
И так во всем.
Порой Ира не выдерживала, пеняла матери, что она зря балует Надю, позволяя ей все на свете. Почему девочка не может помыть за собой посуду, сложить вещи на место, сделать уборку?
– Прекрати злословить, – сердито обрывала мать. – Надя – артистичная, чувствительная натура. Люди подобного склада часто беспомощны в быту, это нормально. И потом, Наденька познает жизнь, ищет свой путь. Нельзя ей мешать и загонять в рамки.
– То, что она ходила в кружок бальных танцев, пробовала петь, а потом начинала и бросала то на гитаре играть, то театральную студию посещать, не делает ее художественно одаренной.
– Ты завидуешь своей сестре. Это гадко.
– А как насчет меня, мам? Я что, Надина служанка? Я, между прочим, тоже ищу свой путь, но ко мне ты не так снисходительна! Не переживаешь за меня.
– Будь добра, не говори глупостей, конечно же, я и за тебя переживаю! Но ты другое дело: практичная, приземленная, знаешь, чего хочешь. Надо уроки учить – идешь и учишь, тебе проще себя заставить, а Наденьке нелегко приходится, ее нужно пожалеть. Пойми, таким людям, как ты, живется проще. Ты и сама справишься, а ей нужно помочь. Зачем ты вечно тянешь одеяло на себя? Со стороны это очень заметно, Ира. Ты эгоистка, тебе должно быть стыдно. Я не раз замечала, как ты критикуешь Надю, придираешься к ней, вечно тычешь носом в проступки; мне как матери неприятно это видеть.
Подобные разговоры в разных вариациях повторялись постоянно, поводы начать были разные, а завершение всегда одно: упреки в эгоизме, зависти, предвзятом отношении.
Ире было тяжело, поначалу она оправдывалась, говорила, что никакая не эгоистка, но с годами перестала ввязываться в споры, поняла, что мать не изменит своих убеждений, всегда будет находить оправдания для Нади, что бы та ни вытворяла, как бы себя ни вела. Подросшая Ира, изрядно уставшая бороться за мамино внимание, замкнулась в себе.
Молчала, хотя ей было больно видеть, как Надя все чаще грубит, хамит и врет матери; не возражала, хотя изрядно надоело убирать за младшей сестрой и обслуживать ее в быту. Ира сказала себе, что окончит институт, найдет работу и съедет, станет жить отдельно от сестры и матери.
Однако переезд состоялся значительно раньше. Конфликт разгорелся сразу после выпускного, и Ира, которая планировала подать документы в вуз, находящийся в родном городе, уехала поступать в университет за сотни километров от отчего дома.
Скандал разгорелся нешуточный, это была та самая капля, которая в итоге переполнила чашу Ириного терпения. Со стороны может показаться, что причина и следствие совершенно друг другу не соответствовали; ругаться с родными из-за подобной мелочи не годится. Но, во-первых, в глазах Иры это была не мелочь, а во-вторых, что называется, накипело.
Дело касалось денег – тех, которые Ира копила два года: просила мать и бабушку дарить ей подарки к праздникам деньгами, отказывалась от завтраков, подрабатывала няней, не покупала новые джинсы или кофточку и так далее. Ира, как мать справедливо