Прежде чем ответить, я ещё раз подумала. Мысль, не дававшая покоя пять дней, наконец успокоилась, тихо села в уголке, улыбаясь и поджидая, когда я её поймаю. Я поймала. Сказала почти спокойно:
— У меня есть основания полагать, что господин Раковский — мой отец.
Ларин удивился. Его брови изогнулись домиком, причём левая поднялась выше, чем правая. Две глубокие морщины прорезали лоб горизонтально, а потом полицмейстер нахмурился, и морщины разгладились, зато появилась одна вертикальная над переносицей.
— И вы об этом знали, когда… согласились достать для него бриллиантовое ожерелье?
Ну да, припишите мне ещё и соучастие в семейном преступном бизнесе!
— Абсолютно нет, — так же спокойно открестилась я, хотя внутри вскипела от злости. — Я поняла это только сегодня. К тому же по косвенным признакам. Уверенности у меня нет, но думаю, что не ошибаюсь.
— По каким же косвенным признакам?
— У него в одной из комнат висит портрет моей матери.
Больше никаких подробностей, чтобы не попасть в глупую ситуацию. И вообще, незачем было начинать этот разговор. Я свободна! Свободна и вольна делать всё, что захочется! А хочется мне сейчас совершенно простых и будничных вещей.
Например, поехать в экипаже домой — в дом мадам Корнелии, умыться, переодеться в одно из своих платьев, сшитых пани Ядвигой, позволить Лесси хлопотать и причитать надо мной, а потом отправиться в «Волшебную Флейту», в моё детище, чтобы увидеться с девочками…
— Господин Ларин, — сказала я усталым тоном, будто не отдыхала пять дней у него в доме. — Вы говорили, что велите заложить карету. Я хочу домой.
— Разумеется, госпожа Городищева, — снова поклонился полицмейстер, и морщинка на переносице исчезла. — Надеюсь, мы увидимся в понедельник? Хотелось бы поговорить подробнее о вашем предполагаемом отце.
— Да, да, конечно…
До понедельника есть время. Я обдумаю всё спокойно, сложу недостающие детальки паззла и смогу выйти из этой неловкой ситуации с честью и минимальными потерями.
Спустя час я уже ехала в простой, добротной и удобной карете с затейливым вензелем барона Ларина на боку. Хотелось высунуться в окошко и петь на всю улицу, пугая добропорядочных прохожих, но я сдерживалась изо всех сил. Сейчас, вот сейчас, ещё немного! Я уже вижу крест на церкви в центре города, значит, через несколько минут от силы карета остановится перед воротами дома мадам Корнелии.
Я ждала подлянки.
Я очень честно ждала чего-нибудь, что выскочит на меня, как из-под земли выскакивает убийца в переулке. Но случилось только то, что должно было случиться. Едва я сошла с подножки кареты, опершись на ладонь кучера, как дверь дома распахнулась и по дорожке к воротам бросилась Лесси. На лице её блестели слёзы, а рот сам собой расплывался в улыбке до ушей. Она вопила совсем не колокольчиком:
— Барыня! Барыня вернулись! Акулька, Порфирий! Барыня приехали! Барыня живы!
Со смехом я отдалась целиком в её заботливые руки, и меня повели, потащили в дом, на второй этаж, в комнату, причитая и чуть не плача.
— Ох, барыня Татьяна Ивановна, а мы-то думали — не увидим вас больше… А вот сподобилась Богинюшка, вернулась наша кормилица! Я каждый день бегала в церковь, поклоны земные била Богине, чтобы позаботилась о вас, чтобы вернула вас живой и невредимой! Ох, что ж это надето-то на вас, Татьяна Ивановна, чья эта одёжа такая, ужас-ужас!
Мне никак не удавалось вставить хоть одно словечко в монолог Лесси, и вскоре я оставила бесплодные попытки, просто позволила делать с собой всё, что ей вздумается.
Вскоре я уже сидела в гостиной — свежая, чистая, с причёской, в голубом платье — и пила ароматный крепкий чай из трав, заедая его маковыми плюшками мэйд бай Акулина. Спокойствие и умиротворение сочились из каждой поры моего тела, заливая мир тёплым ярким фруктовым компотом. Я чувствовала себя так хорошо, что чуть не забыла о главном деле своей жизни.
— Лесси, дорогая, — позвала расслабленно. — Скажи Порфирию, чтобы запрягал, мне нужно съездить в салон.
— Куда собрались, — немедленно разворчалась девчонка, но послушно пошла к двери, бурча под нос: — Нет бы дома посидеть, полежать на оттоманочке, откушаться, а то вон какие худые… Но нет, всё скачут и скачут, словно бы лошадь скаковая, а и у скаковых лошадей отдых случается…
Я фыркнула, отставив чашку с чаем. Да, я лошадь. Что поделать, не повезло, но так уж сложились звёзды.
Когда я снова вышла из дома, не забыв по настояниям Лесси нацепить на голову шляпку, натянуть на руки перчатки и взять сумочку-сердечко с платочком и нюхательными солями, меня встретил лихим поклоном сияющий не только начищенными сапогами, но и тщательно умытым морщинистым лицом Порфирий. Он бормотал что-то уважительно-ласковое, помогая мне забраться в экипаж, потом, смахнув слезу, сел на козлы и в полуобороте спросил:
— В салон, барыня?
— В салон, Порфирий, — улыбнулась я, схватившись за край экипажа, когда лошадь тронулась с места.
Неужели моя жизнь снова вошла в колею? Неужели теперь всё будет в порядке? Не случится никакой гадости, не появится Трубин с торжествующей рожей и не отправит меня в тюрьму по ещё одному надуманному обвинению? Нет, Трубин точно отпадает — я под особой защитой Ларина, который очень надеется получить свою награду за арест опасного бандита. Ну, мало ли… Не Трубин, так кто другой… Сколько врагов я себе нажила за месяц?
— А, пофиг, — сказала вслух и легкомысленно отмахнулась от мрачных идей. Старый кучер снова обернулся:
— Что сказали, барыня?
— Ничего. Давай быстрее, Порфирий.
Мне не терпелось наконец увидеть девушек, ощутить себя в спокойном и любимом месте. Не терпелось просмотреть счета, проверить выручку, прочитать следующую серию сценария. Забыть обо всех случившихся со мною бедах, расслабиться, обеспечить будущее малыша — ребёнка, который растёт во мне…
Домчали мы до заведения так быстро, что голова закружилась. Как будто шампанского выпила, как будто долго танцевала вальс. Опираясь на руку кучера, сошла на булыжник тротуара, с улыбкой толкнула знакомую до боли дверь, вошла, вдохнула запах свежих цветов из оранжереи Потоцких, обвела взглядом чисто выметенную гостиную залу и услышала изумлённый возглас:
— Богиня, неужто Татьяна Ивановна вернулась⁈
— Авдотья, — усмехнулась я. — Зачем же так кричать? Вернулась.
Девушка, одетая, вероятно, по старой привычке в корсет и кальсончики, сбросила шаль на кресло и бросилась ко мне целовать руки:
— А я говорила, говорила! А они мне не верили! Я знала, что вы ни в чём не виноваты! Знала!
— Да ну тебя! — смеясь, я отпихнула её. — Где остальные?
— Так туточки, туточки! Щас прибегут! А я… Ой, оденусь-ка!
И