Прислушалась к себе. Всё в порядке, ничего не болит, не ноет, не сигналит о болезни. Ноги отдохнули, голова просветлела. Я у Ларина. Ночью мы не успели поговорить о Раковском, не успели выпить чаю. Меня вырубило. Это так странно, когда тебя вырубает посреди комнаты — словно свет разом погас и в доме, и в мозгу. Интересно, кто меня переодел? Сам полицмейстер или всё же его служанка?
Хмыкнув от неожиданно пошлых мыслей, я с трудом поднялась с кровати. Очень надеюсь, что на выходе из комнаты меня не ждут двое бравых городовых с кандалами. Это означало бы, что вся моя беготня, смерть Полуяна, суета, которую я навела, оказались бы зряшними. Ну, есть ещё последний вариант. Сдаться и вызвать адвоката. В конце концов, всё уплочено, пусть работает.
За дверью меня ждали. Но не городовые, а крепко сбитая девица в просторном сарафане и кокетливых лаптях, в роскошном кокошнике на гладко причёсанных и заплетённых в косу волосах. Хм, у господина полицмейстера тяга к деревне? Иначе почему его служанка так одета? Ладно, пофиг. Интересно, как он меня собирается представить?
Горничная оглядела меня долгим и очень оценивающим взглядом, потом неожиданно отвесила поясной поклон, заставив меня шарахнуться обратно к комнате, и сказала глубоким звучным альтом:
— Попрошу барышню следовать за мной. Одеваться будут барышня.
Сердце вдруг защемило. Лесси бы так сказала. Не таким голосом, конечно, а своим колокольчиком прозвенела бы… Как я устала… Как хочется вернуться в самый первый день в этом мире, всё переиграть, и чтобы не было никаких страданий, боли, горя…
Отчаянно захотелось расплакаться, но я сдержалась. Изо всех сил плющила глаза, чтобы ни одной слезинки, поэтому решительно затопала в направлении, указанном служанкой.
Её звали Дунькой, как она сама сказала по дороге. Привела меня в каморку на первом этаже запутанного дома, указала на узкую кровать:
— Вот барышне платьишко. Барин велели одеть барышню служанкою. С чего — знать не знаю и не пытайте.
— Мне всё равно, — вяло ответила я, стаскивая рубаху с плеч. Рассмеялась бы, если бы не было так грустно. Сколько разных нарядов и ролей я примерила за полтора месяца! Вот только служанку ещё не играла. Что ж, надо всё попробовать в этой жизни.
Дунька затянула на мне простенький корсет, помогла застегнуть крючки тёмного платья, напялила поверх широкий белый передник. Потом мне сделали причёску горничной — гладко зализанные назад волосы скрепили в гульку на затылке. Глянув в крохотное зеркальце на стене, я фыркнула при виде себя в необычном амплуа. Ролевые игры рулят. Ну, если всё пойдёт не так, как хотелось бы, то на каторгу я хотя бы попаду в практичной одёжке…
— Пожалуйте к барину в гостиную комнату, — церемонно провозгласила Дунька, когда я была полностью готова. Пришлось пожаловать, хотя сердце сжималось тревожно, пропуская удары.
Ларин ждал меня, повернувшись спиной к двери, заложив руки за спину, глядя в окно на сад. Стоял полицмейстер очень прямо, словно аршин проглотил. Видела я этот самый аршин у пани Ядвиги в ателье. И правда, похоже. Так и чудилось, что кончик длинной деревянной линейки торчит изо рта…
Но, заслышав шаги, Ларин обернулся, наваждение исчезло. Никакого аршина, конечно же, ниоткуда не торчало. Но хозяин дома был серьёзен и хмур. Моё сердце тотчас упало к пяткам и судорожно толкало кровь уже оттуда. Наверное, поэтому Ларин поднял брови и протестующе вытянул руку:
— Богини ради, не падайте снова в обморок, госпожа Городищева!
— Да вроде пока не собиралась, — растерянно пробормотала я.
— Садитесь же, не стойте у двери. Вы так побледнели…
Я присела на край кресла, сложив руки на коленях, и, будто оправдываясь, сказала:
— Да что-то сердце не на месте. Я очень боюсь, господин полицмейстер.
— Ничего не бойтесь.
Он сел напротив, и в его взгляде появилась совершенно неожиданная теплота. Помолчав, Ларин продолжил:
— Расскажите мне всё без утайки, и я решу, что с вами делать.
Эти последние слова насторожили, но я, выдохнув, бросилась с головой в омут:
— Некоторое время назад я взяла в управление публичный дом под названием «Пакотилья»…
Глава 15
Умираю
Я прожила в доме Ларина пять дней.
Всё это время я виделась с полицмейстером всего два раза. В первый раз он пришёл осведомиться, всё ли меня устраивает и хорошо ли прислуга мне прислуживает. Во второй — уточнить некоторые детали, например расположение комнат в усадьбе Раковского. Интересно, они собираются брать его штурмом?
Думать о Раковском было лень. Но я думала. Урывками. Мне всё время казалось, как это было с уликами и деталями убийства, что от меня ускользает какая-то важная информация. Она существовала где-то в глубинах моего мозга, скакала обезьянкой по нейронным связям, путалась в извилинах и не давалась в руки. Поэтому я спала, просыпалась, ела принесённое на подносе жилистой нагловатой Дунькой, слонялась по комнате, разглядывая вышитые думочки и эстампы в рамках, потом снова валилась на кровать и засыпала, забыв подумать забытую мысль. Время словно остановилось для меня, хотя я смутно подозревала, что снаружи этих стен жизнь продолжалась, равнодушная ко мне и до крайности беспечная.
На шестой день, когда я уже начала привыкать к идее, что останусь в маленькой комнате особняка навсегда, Ларин снова постучался в дверь. Вошёл с широкой улыбкой на лице и легонько поклонился мне:
— Госпожа Городищева, счастлив осведомить вас, что все обвинения в убийстве с вас сняты. Вы свободная женщина и можете ехать домой. Прикажете заложить экипаж?
— Свободная? — повторила я растерянно. Это слово отозвалось во мне эхом, во всём теле, гулко стукнулось в голове и вдруг наполнило тёплым шампанским, опьяняя и радуя.
— Совершенно верно.
— А Трубин?
— Понижен в должности до рядового дознавателя.
— А кто убил графа Черемсинова?
— Заказчик этого убийства — Раковский, а исполнитель — его личный палач, убийца, беглый каторжник, которого давно ждёт виселица.
Я помолчала. Потом всё же задала неприятный вопрос:
— А что ждёт Раковского?
— Я не судья, Татьяна Ивановна.
Ларин прошёлся по комнате, остановился в нескольких шагах от меня, склонил голову к плечу, спросил напряжённо:
— Вас действительно интересует судьба этого человека? Праздное любопытство? Не думаю. По вашему лицу пробежала тень. Вы переживаете. Отчего? Испытываете к нему… — он запнулся, но закончил фразу: — Некоторые личные чувства?
Да-да, у меня стокгольмский синдром, ага… Я покачала головой, нервно рассмеялась. Личные чувства, можно и так сказать, однако совсем не те, о которых подумал