Разве только сбежать обратно в мой мир, но как? Ехать искать мадам Корнелию? Это единственный вариант, хоть я и не знаю пока, каким образом осуществить настолько сумасшедший план.
Я так устала…
— Пойдёмте-ка, госпожа Городищева, — с лёгким смешком Баронов вынул из моей руки недоеденный пирожок. — Вам нужно отдохнуть.
— Утро вечера мудренее, да? — вяло пробормотала я, подчиняясь его властному жесту. Доктор поднял меня и проводил до кровати за цветастой шторкой. Не раздеваясь, я легла, съёжилась под тонким одеялом. Ноги почти сразу стали чугунными — удивительно, как не продавили матрас. По ним тут же забегали стада мурашек, неприятно тревожа мышцы судорогами. Как же я не люблю болеть! А ещё говорят, что беременность не болезнь…
— Спите, Татьяна Ивановна. Утром всё наладится.
Голос Баронова скрипел над ухом. А может, это были чьи-то осторожные шаги по старым рассохшимся половицам. И прохладная ладонь на моём лбу — ладонь ли? Или влажный волчий язык? Разве это всё не сон?
Снов в эту ночь я не видела. Просто закрыла глаза, открыла их — а в избе уже светло не от свечи, а от солнца за крохотным оконцем. Вставать не хотелось — я не отдохнула совершенно. Правда, ногам было уже легче, и под ложечкой сосало от голода. Я могла бы съесть целую кастрюлю супа или чугунок картошки с мясом!
У печи кто-то гремел посудой. Я потянулась, пытаясь понять, хорошо мне или не очень. По всему выходило, что не айс. Тошнить не тошнило. Мутить не мутило. В голове путались мысли. О чём мы говорили с Бароновым перед тем, как я уснула? Мне нельзя идти с ожерельем к Раковскому…
Да, это очевидно.
Но что мне делать? Кто мне поможет теперь? Надо было соглашаться на дурацкое предложение Полуяна. Сейчас же и Полуян мёртв. Все мои защитники мрут, как мухи…
Будь проклят тот день, когда мадам Корнелия притащила меня в этот мир! Ведь знала же, что нужно бежать без оглядки от аккуратненькой старушенции в пять утра в сквере на Тверском…
Решительно откинув одеяло, я встала ногами на холодный пол. Нос уловил странный запах. Я уже слышала его совсем недавно. Пахло мокрой псиной. Волк всё же был тут ночью? И ещё какой-то запах, совсем забытый, но такой родной.
Так пахли волосы Платона…
— Парашка, что барышня — проснулась?
Баронов вошёл в избу, стукнув дверью. С кровати его не было видно, но я машинально запахнула свои шифоновые шмотки на груди. Откликнулась женщина, по голосу — совсем деревенщина:
— Не-е-е, спить ишшо.
— Я не сплю, — отозвалась, внезапно помрачнев. Платон умер. Всё плохо, просвета нигде не видно, и Баронов не может мне помочь.
— Ваш вид позволяет мне отдёрнуть занавесь? — осведомились от печи. Я хмыкнула:
— Вчера вас этот вопрос не особо волновал. Заходите уже.
Он появился с поклоном, осмотрел меня с ног до головы и заметил:
— Сегодня вы выглядите свежее.
— Вашими молитвами, — пробормотала, пытаясь разобрать полы одежды.
— Желаете переодеться во что-нибудь более приличное?
Я пожала плечами. Образ принцессы Шахердистана мне порядком надоел, но выходить из него пока ещё слишком опасно. Спешить нельзя погодить.
— Господин Баронов, я знаю, что это не лучшее решение, но должна поехать к Раковскому. Вы мне поможете?
— Помогу, — сказал он просто. — Но другим манером. Вы не поедете к Раковскому.
Он протянул мне газетный листок и отвернулся. Я всмотрелась в буквы чужого алфавита и разобрала: «Вчера вступил в новую должность полицмейстер Михайловского участка господин барон Ларин Илья Алексеевич, полковник. Ворам, бандитам и прочим преступным личностям остаётся лишь трепетать от страха!»
— И? — не поняла я, отложив газету.
— Ларину нужны показательные аресты и процессы для начала службы. Причём он известен по своему прежнему месту как честный и принципиальный человек. Кое-кто, — тут Баронов кашлянул деликатно, — поручился за то, что Ларин выслушает вас беспристрастно и, если поверит, обязательно поможет.
— Вы издеваетесь, — вздохнула я. — Новый полицмейстер тараном попрёт против авторитета? Ни сил у него не хватит, ни смелости.
— Ваш супруг попёр бы, — заметил врач, и я вынуждена была согласиться:
— Да, но. Таких, как Платон Андреевич, больше нет.
— Есть. Вы пойдёте к Ларину. Я лично вас к нему отвезу, но не сейчас. Ближе к вечеру. Отдыхайте, но не вздумайте выйти из дома.
Я прикрыла глаза и со стоном повалилась на кровать. Опять взаперти сидеть! Сколько можно? Но с чем я пойду к полицмейстеру? Со своими домыслами? Он либо пошлёт меня по известному адресу, либо арестует и сопроводит в камеру.
Услышав шаги Баронова и скрип отворяемой двери, я повернулась лицом к стене и закуталась в одеяло. Буду отдыхать, раз мне не дали выбора. Назло врагам, на радость маме…
* * *
Матвей Антонович Баронов вышел из избы, потоптался на месте и крадучись пошёл вдоль бревенчатой стены. Дожил. В свои годы он мог бы уже заведовать какой-нибудь губернской больницей, но, оступившись в молодости разок, потерял всякое право на честное имя и хорошую практику. И вот теперь идёт подглядывать за несчастной беременной женой… вдовой полицейского дознавателя! Стыд и срам. Но так надо. Он дал слово.
Сквозь мутное стекло он увидел, как Татьяна спит, свернувшись в клубочек, как маленький ребёнок. Вот и хорошо. Она бедовая, эта женщина, от неё всякого можно ожидать.
Аккуратно, стараясь не хрустнуть возможной веткой, Баронов отошёл от окошка и нырнул в заросли боярышника. За ними стоял, а точнее — полулежал старый дровяной сарай. Дверь скрипеть не должна, её смазывали регулярно. Баронов просочился внутрь и заморгал, пытаясь приспособить глаза к полумраку.
— Эй, вы тут?
В углу завозились. Он прошёл вглубь, недовольно проворчал:
— Оборачивайтесь уже, хватит страдать. Ваша рана затянулась. Нет надобности постоянно пребывать в шкуре волка.
Зверь поднялся на лапы, встряхнулся. Шерсть полетела во все стороны — волк линял клочьями. Баронов брезгливо отряхнул шерстинки с брюк и прищурился:
— Сколько вы намерены ещё прятаться?
Волк сел, потом вдруг повалился на спину, повернулся с бока на бок, извиваясь худым поджарым телом, и воздух вокруг него заколебался, как будто в жаркий полдень над полем, шерсть начала медленно втягиваться в кожу. Видимо, это причиняло оборотню нестерпимую боль, потому что он, боясь выть, сдавленно скулил. Скулёж превратился в стон, и уже человек поднялся с грязного земляного пола, потянулся, морщась, сказал глухим хриплым голосом:
— Вы же понимаете, Баронов,