— Говори, чего узнал!
— Нашёл я подворотню, нашёл бабу. Зубы поскалил, глазами поблестел на неё, и она размякла. Сынка, грит, в солдаты забрить хотели, а тут так удачно этого графа прирезали прямиком у ейного дома. Так человечек к ней тотчас притёрся, всё вызнал, выведал, велел говорить полиции, что видала она даму в золотом платье, а за это сынка ейного оставят ей. Баба ажно удивилась: как, грит, в золотом, неужто и правда в золото обряжаются. А тот человечек расписал ей: не настоящее, грит, золото, а будто бы цвет такой, сияет и в темноте.
— Человечек, — повторила я задумчиво. — Интересно, человечек тот не из полиции случаем?
— Ежели б фараон был, чего б ему дома бабу улещивать? — резонно ответил Гордей. — Он бы в участок вызвал и там велел подписать, чего угодно. Я съем пирожок, а, сестрица?
Я отмахнулась, мол, делай что хочешь, и парень сразу запихнул в рот полпирожка. Зажевал и с набитым ртом продолжил:
— Мыслю я, тебя, Татьяна свет Иванна, крепко подставили, а вот кто и за что — то мне непонятно.
— Да мне, Гордей свет Арсеньевич, и самой ничего не понятно, — вздохнула, машинально отщипывая кусочек чуть подсохшей мякоти пирожка, и нахмурилась: — Кому я помешать могла? Девок, вроде, не обижала. Ну, Ксенофонта выгнала, разве ж это повод, чтобы меня в тюрьму?
— Кого? — насторожился Гордей.
— Ксенофонта, управляющего борделем.
Парень покрутил головой, серьёзно сказал:
— Ежели мы об одном типе говорим, то Ксенофонт это батин управляющий. Он у мадам Корнелии служил, а батя под собой держал «Пакотилью».
— Что ты говоришь⁈ — почти и не удивилась я. Значит, всё-таки Ксенофонт. Вот гад! Но способен ли он придумать такую хитрую комбинацию? Не уверена. А вот серьгу мою достать мог. Через одну из девиц. Знать бы только, какую именно… Наверняка это была Прасковья, она меня терпеть не может и она же самая бесталанная.
Ксенофонт — ставленник Раковского. Раковский — деловой партнёр мадам Корнелии. Всё у них было хорошо, пока не появилась я и не принялась переделывать заведение на свой лад. И кого-то это не устроило.
— Я, кажется, поняла… — сказала растерянно и глянула на Гордея. — Твой отец решил от меня избавиться. Но зачем?
— И правда что, зачем? — повторил он вслед за мной. Голубые глаза блеснули в лунном свете как-то особенно цепко. Вполне разумно парень сказал: — Батя обычно договаривается, а убийство — это уж совсем крайний случай.
— Подожди, подожди… — пробормотала. — Никак не могу чётко сформулировать…
Дело не во мне.
Кто я такая? Никто, и звать меня никак. Дело в другом. Черемсинова убили, как бандита… Меня в тюрьму. Бизнес отжали качественно. Лихие девяностые какие-то! С поправкой, правда, на местную эпоху… И за всем стоит Раковский, дёргает за ниточки, как кукловод. Зачем ему всё это?
Добыть бриллиантовое колье, чтобы вылечить ребёнка?
— Гордей, а у тебя сестра есть?
Спросила задумчиво и глянула на парня. Он наморщил лоб, не понимая, к чему я веду, и ответил удивлённо:
— Есть, а что?
— Ничего, — пробормотала я.
Сестра есть. Хоть тут без обмана. Ладно, может, и вправду спасти дочь… Хотя таким сложным путём действовать немного глупо.
Зачем убили Черемсинова?
Или не зачем, а почему?
И почему, чёрт подери, его не убили до дуэли, тогда бы Платон остался жив…
В голове вспыхнуло ярким светом внезапное озарение, и я схватилась за сердце, которое застучало быстро-быстро, загоняя само себя в бешеный галоп. Разрозненные части паззла вдруг сложились в одну чёткую картинку. Не хватало лишь одной детальки. Но вложить её в уже оконченный паззл я смогу только завтра, когда поговорю с Лизой.
Почему она не пришла, как договаривались?
Глава 11
Готовимся
Воздух был плотным, как перед грозой. Запахи смешивались со всех сторон, и было трудно определить, откуда исходил каждый из них. Слишком много, слишком! Разве можно вынести столько информации одновременно?
Ночь, непроглядная и живая, манила его, звала. Несколько капель сорвались с ветки, намочили шерсть на ушах, и волк истово отряхнулся от носа до кончика хвоста, чихнул и направился по улице туда, где был источник знакомого запаха. Он уже чуял его несколько раз и знал: надо следовать за ним. Зачем? Задавать вопросы было не в его привычках. Надо и всё. Этот запах важен.
Улицы города были пусты. Ему не нужно было вглядываться. Носа хватало. Волк бежал спокойно и ровно, торопиться некуда. У него вся ночь впереди. До рассвета несколько часов, потом необходимо прятаться. Люди встают с рассветом, нельзя, чтобы его заметили в городе…
На перекрёстке волк остановился, с сомнением втянул воздух ноздрями. Повернул голову в другую сторону. Оттуда несло сырым мясом, но не тем запахом, который будоражил. Нет, надо продолжать путь по главной улице. Почему он не бегает по лесу, не охотится на зайцев? Почему не берёт от жизни всё, что она ему даёт? Волк дёрнул головой с досадой. Долг, чёрт его дери. Долг… Неизвестное животному понятие. Запах убийцы заставляет волка оставаться в городе, где всегда есть опасность наткнуться на городового и быть убитым.
Но убийца должен быть пойман. Это непреложно.
Волк остановился на том месте, где запах закончился. Человек, убивший двух модисток и одну служанку модистки, вошёл в дом, поднявшись по ступенькам крыльца. Последнее убийство произошло вчера. Сегодня волк нашёл след.
Он сел под фонарь, поднял голову к небу. Луна ещё не была полной, её кривой рог то и дело скрывали рваные облака, тёмно-синие в ночном свете на фоне черноты космоса. Волк прикрыл глаза, прислушался к себе. Нет, ещё не время. Но надо.
Завыл — заунывно и глухо. Вой рождался в самой глубине его нутра, в утробе, в зверином теле, которое вибрировало, как натянутая струна. Вой приглушал отчаянье, которое мучило волка постоянно уже несколько недель. Время тоже неизвестно животным, но этот зверь точно знал, когда началась его мука. Чего он не мог себе представить — так это когда мука закончится.
Ибо подозревал, что её конец придёт лишь с его смертью.
Наверху со стуком открылось окно, и человек показался из-за рамы. С громким негодующим возгласом он выплеснул на улицу вонючее содержимое ночного горшка. Но волк вовремя отскочил в сторону, присел и принялся ждать. Из груди рвался вой, но зверь старательно удерживал его внутри. Надо