И так до утра.
Он знает, как наказать убийцу. Сумасшествие — самое тяжкое наказание за грехи.
* * *
Дмитрий Полуянович, Полуянов сын, считал себя самым удачливым в мире человеком, потому что обладал тайным амулетом, заговорённым на успех. Когда-то давным-давно маленькому Митяю дала эту монету с дырочкой старая цыганка за то, что он нашёл оставленную ею трубку. Тогда Митька подвесил амулет на шнурок на шею и больше никогда не снимал. Наверное от этого он и стал так быстро сначала неуловимым вором, потом беспощадным налётчиком, а через годы — авторитетным смотрящим города. И всегда, коли была в этом потребность, он сжимал монетку в ладони и говорил заклинание, которое сам и придумал: «Силу дай и удачу, а остальное возьму без тебя!»
Когда Раковский вызвал его к себе для важного задания, Митька Полуян понял: его час настал. Надо просить то, чего хочется, ему это обязательно дадут, ибо амулет с ним, нужные слова произнесены, да и не провинился он ничем в последнее время.
Приехав в поместье своего господина, он весь подобрался, сделал значительное лицо и хищно, как умел и любил, улыбнулся лакею Степану, который сказал почтительно:
— Барин ждут вас в кабинете.
— Благодарствую, — процедил Митька сквозь зубы и, помахивая недавно приобретённой тросточкой, направился к дому. Оська остался ждать на козлах кареты, скаля зубы хорошенькой дворовой девке с распутными глазами. Пущай скалит! Всё одно ему не жениться. Иль в закон пойдёт, иль на каторге сдохнет… Так хоть теперь поиграется.
Раковский ждал, стоя у окна и глядя на то, как дородная сестра милосердия в форменном платье и белом платке с красным крестом катит по дорожке кресло на колёсиках, в котором неподвижно сидит девочка десяти лет. Митька кашлянул тихонько. Раковский обернулся, прищурил глаза, сказал рассеянно:
— А, это ты… Заходи, садись, Полуян, что как неродной?
— Здравствуй, Арсений Ильич, — ответил Митька, прошёл в кабинет, но не сел — остался стоять перед столом с широкой столешницей, где кучей были навалены бумаги и записки. — Чего звал?
— Да, — сам себе сказал Раковский и снова взглянул на него. — Поедешь сегодня к Потоцким, охраной будешь. Оську с собой бери да ещё одного ловкого малого.
— А чего охранять-то?
— Не чего. Кого. Татьяну. Да то, что она с собой прихватит.
— Хм, — сказал Митька. Загадки, всё загадки. Не может Раковский без таинственности. Танечку вот для чего-то использует, а отчего не сказать — для чего? Разве ж он, Митька, враг Раковскому? Знает же, что Раковский его в люди вывел, никогда не сделает ничего против…
— Понял ли? — тихо спросил авторитет. Митька кивнул, ответил:
— Чего ж не понять. Татьяну с грузом охранять буду.
Потом помолчал, нахмурился и продолжил:
— А ты, Арсений Ильич, уважь мою просьбу. Верой и правдой служу тебе, так и впредь будет, вот и прошу: уважь, согласись.
— Чего тебе надо? — усмехнулся Раковский, садясь за стол.
— Жениться хочу, — нагло сказал Митька, глядя ему прямо в глаза — чёрные и непроницаемые.
— Женись, я ж тебе не отец! — фыркнул Раковский. — Чай, благословлять не требуется.
— На Татьяне хочу, — ещё наглее заявил Митька. — Отпусти её мне, Арсений Ильич, люба она мне, девка эта!
По лицу Раковского пробежала тень. Он откинулся на спинку кресла, пристально глядя на Митьку, и тот струхнул. Амулетик, не оставь, заступись! Какие-то личные дела у Раковского с Танюшей, не просто выгода. Надо девку выцарапать из цепких рук авторитета, надо! Никогда себе Митька не простит, ежели не выцарапает!
— Оставь, — хмуро сказал наконец Раковский. — Не для тебя ягодка.
Митька похолодел. Неужто сам для себя бережёт Танюшку? Хрыч старый, наложницу взять решил, ведь женат ещё, не вдовец! Его Танюшку, его девочку сладкую! Не бывать этому. Никогда не бывать.
— Слыхал ли, что сказано? — повысил голос Раковский. — Другую найди и женись, эту не получишь.
Нельзя выказывать много интереса. Нельзя ставки повышать, рано. Митька с усилием погасил гнев в глазах, опустил взгляд, покорно кивнул:
— Как скажешь, Арсений Ильич. Как скажешь. В котором часу ехать до Потоцких?
— К шести, не ошибёшься.
Тон его был сухим и холодным. Митька склонил голову в знак уважения и сказал, скрывая злобу в голосе:
— Будь покоен, всё сделаю.
И вышел из кабинета. В голове билась набатом одна-единственная мысль: он ещё покажет старому хрычу, каково это — становиться на дороге у Митьки Полуяна. Он ещё покажет!
Ежели Митька Полуян решил, что Танюшка будет его, то так оно и случится, и никак иначе.
* * *
Елизавета Кирилловна, сидя перед зеркальным трельяжем в ночной рубашке и едва запахнутом утреннем халате, отворила резную слоновьей кости шкатулку и полюбовалась на изумрудный гарнитур — подарок покойного батюшки на пятнадцатилетие. Упокой Богиня его душу, батюшка любил дарить своим женщинам подобные безделушки на любой мало-мальски важный праздник. Говорил: выгодное вложение денег, но и матушка, и Лизонька знали, что это он так красуется. На самом деле князь Потоцкий обожал и супругу, и дочь. До безумия обожал, до раболепия.
Сегодня на бал она наденет новое, неделю назад пошитое платье цвета белого нефрита. К нему очень пойдут изумруды, но Лиза засомневалась, стоит ли ей, незамужней девице, щеголять в таких тяжёлых камнях.
— Катя, — позвала она, услышав скрип двери за спиной, — Катенька, надеть ли мне жемчуга или всё же изумруды?
— Жемчуга, барышня, жемчуга, — быстро откликнулась горничная девка и, опустившись возле княжны на колени, схватив её за руку, зашептала быстро и горячо: — Барышня, Лизавета Кирилловна, что я узнала от молошницы! Вот только-только ушла она, уж больно страшные вещи рассказывала!
— Что опять, Катя⁈ — строго спросила Лиза. — Что за глупости? Зачем ты болтала с молочницей, если я тебя послала за углями для утюга?
— Так я принесла угли-то, барышня, — солидно ответила Катя и снова зашептала, будто самый страшный секрет: — Так вот, говорила молошница, что ей зеленщица на рынке сказывала, а той один знакомый дворник шепнул, которому сказала…
— Катя! — воскликнула Лиза. — Это невыносимо! Говори уж прямо.
— Прозеньица просим, барышня, — стушевалась Катя на минутку, после помолчала, соображая, и начала прямо: — Волка в городе видали. Огромадного. Говорят, оборотень.
Княжна испуганно уставилась на Катю, потом неуверенно ответила ей:
— Врут, наверное. Как же пропустили оборотня в город?
— Ох, барышня, хитрые они, оборотни-то! — зашептала снова Катя, прижимаясь лицом к руке княжны. — Убивали их, убивали, а они вон лезут и лезут!
Лиза вздохнула, пытаясь