Я кивнул и отпустил мальчишку.
Вернулся домой. Разложил на столе корни Синюхи, тонкие диски подсыхали на тряпке, белея по краям. Через три дня станут ломкими, можно будет перетереть в порошок между камнями.
Три дня. Два антидота без Пыльцы — один сегодняшний, полноценный, завтра пропуск, послезавтра первая варка с Синюхой. Алли выдержит — токсин откатывается, организм борется сам, антидот лишь подмога, а не единственный солдат.
Я сел за стол, взял пятнадцатую пластину. Пошёл дальше по списку.
Стук в дверь.
Не три удара Горта, а два, тяжёлых, с паузой.
Я открыл — на крыльце стояла Кирена. Левой рукой она прижимала к бедру доску — свежеструганную, светлую, с ровными краями. Правая висела вдоль тела, пальцы полусогнуты, запястье замотано грязной тряпкой.
— Бран сказал, доска нужна.
— Нужна. Проходи.
Она зашла, поставила доску к стене, огляделась. Взгляд цепкий, профессиональный — оценивала состояние дома, как строитель оценивает фундамент. Задержалась на полках с пустыми склянками, на грядке за окном.
— Бортик для грядки хочешь ставить? — она кивнула на доску. — Неправильно делаешь. В землю втыкать нельзя — сгниёт за сезон. Надо на колышки, с зазором в палец от грунта. Вода стечёт, доска дышит, простоит три года.
— Покажешь?
— Да чего показывать-то. Колышки вобьёшь, доску положишь — готово. Дело на полчаса.
Она подняла правую руку, чтобы показать жест и остановилась. Лицо дёрнулось, быстро, коротко, будто от комариного укуса. Рука опустилась обратно.
— Сядь.
Она села на табуретку. Я присел рядом, взял её правую руку. Кирена дёрнулась рефлекторно — не от боли, а от прикосновения, но потом расслабилась. Пальцы грубые, мозолистые, ногти обломаны. Ладонь шершавая, как наждак.
Размотал тряпку. Запястье опухшее, кожа натянута, горячая на ощупь. Лучезапястный сустав увеличен, контуры сглажены. Сухожилия разгибателей — плотные тяжи под кожей, при пальпации болезненные.
— Жила воспалена, — я сказал просто. — Жир не поможет — он греет, а тебе нужен холод и покой.
— Покой, — Кирена хмыкнула. — Крышу Рытому кто доделает? Ворота Варгану кто поправит? Аскеров забор сам выпрямится?
— Без правой руки ты не построишь ничего. Три дня покоя сейчас или три месяца без работы потом.
Она замолчала. Смотрела на свою руку, будто видела её впервые. Женщина, которая привыкла решать чужие проблемы и не замечать свои. Плотник, чей главный инструмент ржавеет, пока хозяйка убеждает себя, что всё в порядке.
Я встал, снял с полки свежий Мох. Отрезал кусок, размял в пальцах, пока волокна не выпустили бурый сок. Наложил на запястье плотно, от основания ладони до середины предплечья. Сверху полоска ткани, намотал в три слоя, зафиксировал.
— Компресс менять утром и вечером. Приходи, дам свежий Мох. Три дня не работай правой, левой можешь.
— Левой я только ложку держу.
— Значит, три дня будешь есть и смотреть, как другие работают. Переживёшь.
Кирена покрутила рукой, осматривая повязку. Пошевелила пальцами осторожно, как будто впервые проверяла, слушаются ли. Мох холодил, и я видел по её лицу, как уходит привычная фоновая боль — не сразу, но ощутимо.
— Наро так же делал, — сказала она тихо. — Только мазь давал, а не Мох. Говорил, руки первое, что надо беречь. Для любого ремесла.
— Он был прав.
Кирена помолчала. Трогала повязку кончиками пальцев левой руки, будто проверяя, не развяжется ли. Потом подняла голову.
— Наро Солнечник растил. Знаешь?
Я замер.
— Нет, не знаю.
— За восточным пнём. Ну, пень-то не пень, а ствол поваленный, здоровущий. Там прогалина, свет прямой падает, когда кроны расходятся. Наро ходил туда, ребятишек гонял, чтоб не топтали. Я раза три его видала — на коленках стоит, в земле ковыряется, ворчит. Потом цветки сушил на крыше — жёлтые, как мёд, красивые. Пыльцу отдельно собирал, кисточкой в мешочек. Говорил, без Пыльцы половина его рецептов — пустая вода.
Она уходила. Остановилась на крыльце, обернулась через плечо.
— Может, ещё жив, если корни не сгнили. Наро крепко сажал. Но месяц без ухода, оно и камень сточит.
Дверь закрылась. Шаги по тропе, потом тишина.
Я стоял посреди комнаты. Прогалина за восточным пнём. Солнечник. Пыльца. Наро не покупал её у каравана, а выращивал сам. И место, где он это делал, было в двадцати минутах ходьбы от дома.
Если хоть один куст выжил за этот месяц без полива, без обрезки, без ухода, то у меня будет не замена, а оригинал.
До заката оставалось четыре часа. Взял нож, тряпку, пустой мешочек и вышел.
Горт нашёлся у амбара — помогал тётке Гильде перетаскивать мешки с зерном. Увидел меня, бросил мешок, подбежал.
— Чего, лекарь?
— Знаешь, где восточный пень? Большой поваленный ствол, к востоку от частокола.
— А, этот! Мы с ребятами там бегали, Наро нас гонял палкой. Там ещё грядки каменные, маленькие.
— Веди.
Он побежал вперёд, а я за ним. Через калитку в частоколе — не южную, заблокированную Варганом, а восточную — узкую, заросшую кустарником. Тропа звериная, неприметная, петляла между стволов. Подлесок здесь был не таким густым, как на юге, деревья стояли реже, подушки Мха на корнях суше, воздух легче.
— Тут Наро ходил, — Горт показал на едва заметные следы на тропе. — Видишь, камешки убраны? Он их в стороны откидывал, чтоб не спотыкаться. А вон пень.
Не пень это, а рухнувший ствол дерева — старый, обросший Мхом и лишайником, вросший в землю на метр. Диаметр у основания в три обхвата. Когда-то это дерево стояло здесь, закрывая небо кроной, а потом упало, расчистив в потолке леса окно.
Мы перелезли через ствол.
Прогалина пять на семь метров, залитая предзакатным золотом. Я остановился и невольно прищурился — за все дни в Подлеске я отвык от прямого света. Здесь кроны расходились, и лучи от верхних кристаллов падали вниз без фильтра — яркие, тёплые, настоящие.
На этом пятачке есть следы культуры — три каменных бортика — невысоких, по колено, обложенных плоскими камнями так же, как могилы на кладбище. Внутри — земля, заросшая сорняком. Синюха и какие-то жёсткие стебли, которых я не узнал.
И три куста.
Я подошёл ближе, опустился на колени. Тонкие стебли, узкие ланцетные листья, бледно-жёлтые цветки. Два куста чахлые — стебли подсохли, листья скрутились, цветки поникли. Месяц без полива и обрезки делал своё дело.
Третий был покрепче — стебель толще, листья зеленее, три соцветия. Два уже отцвели, лепестки осыпались.
[АНАЛИЗ: Солнечник (дикорастущий, заброшенный)]
[Витальная субстанция: 4.2 %]
[Состояние: дефицит ухода (полив, обрезка). Корневая система — жива]