[Семенные коробочки: зрелые (3 шт.)]
[Рекомендация: сбор пыльцы немедленно. Пересадка не рекомендуется — стресс убьёт ослабленное растение]
— Горт, видишь траву с жёлтыми цветками?
Мальчишка подошёл и присел рядом.
— Ага. Наро такие на крыше сушил. Мамка говорила, он с ними возился, будто с детьми малыми. Поливал, сорняки вокруг дёргал, разговаривал.
— Разговаривал?
— Ну, ворчал. Типа «ну и чего ты не растёшь, дурья башка» и всё такое. Ребята смеялись, а он в нас камнями кидал.
Я снял с плеча тряпку, разорвал на полосы. Одну полоску обернул вокруг указательного пальца, смочил слюной и осторожно провёл по тычинкам первого цветка. Пыльца прилипла — жёлтая, мелкая, почти невесомая. Я стряхнул её в мешочек. Повторил. Провёл снова. Третий заход, тычинки почти пустые.
Второй цветок. Та же процедура, но осторожнее — этот был суше, лепестки хрупкие, один отвалился от прикосновения. Пыльцы меньше, но достаточно для одной или полутора доз.
Третье соцветие я не тронул — оно ещё не раскрылось полностью. Пусть лучше отцветёт и даст семена. Одна порция Пыльцы сейчас или десяток кустов через три месяца? Думаю, выбор очевиден.
Семенные коробочки на отцветших стеблях — три штуки, высохшие, готовые раскрыться. Я срезал их ножом аккуратно, чтобы не растрясти, завернул в тряпку.
— А пересадить? — Горт кивнул на кусты. — К дому-то ближе.
— Рано. Куст слабый, не переживёт. Сначала нужно подготовить грядку с прямым светом и хорошей землёй, а потом уже семена. Своё выращивать надёжнее.
Горт кивнул. Постоял, оглядывая прогалину.
— Знаете, лекарь… Наро ведь каждый день сюда ходил, утром и вечером — хоть дождь, хоть ветер. Элис говорила, мол, старик совсем с ума сошёл с травой своей. А батька говорил, что Наро дело знает — раз ходит, значит, надо.
— Батька был прав.
Мы двинулись обратно. Я шёл и прикидывал: прогалина, двадцать минут ходьбы. Ежедневно сорок минут на дорогу, плюс время на уход. Час в день — много для больного тела, мало для инвестиции. Наро ходил сорок лет, и я пройду столько, сколько нужно.
На обратной тропе Горт разговорился.
— Тётка Гильда опять жалуется на колено. Говорит, ноет перед дождём, сил нет. Мажет жиром — не помогает. А дед Рытого, ну, Корявый дед, он кашляет уж третью неделю, хрипит по ночам, соседи ругаются. Ещё у маленькой Лиски сыпь на руках — мамка её совсем извелась, говорит, Мор это, а другие говорят, мол от грязи.
Я слушал и не перебивал. Каждое имя — это потенциальный пациент. Каждая жалоба — новая задача. Колено, кашель, сыпь — рутина деревенского терапевта, которая копилась месяц, пока деревня жила без лекаря.
— Скажи им — пусть приходят завтра утром, после рассвета. По одному.
Горт аж остановился.
— По правде? Прям всех звать?
— Всех, у кого болит.
— Ну, лекарь, это ж полдеревни набежит!
— Справлюсь.
Мальчишка умчался вперёд по тропе, только пятки сверкнули. Я шёл медленнее — берёг дыхание.
Дома разложил добычу.
Корни Синюхи на тряпке чутка подсохли, побелели по краям. Идут по графику.
Вечер навалился быстро. Кристаллы перешли в синий, тени вытянулись, воздух остыл. Я разжёг очаг, бросил два полена, и подождал, пока займутся. Поставил воду.
Ложка Мха — седьмая доза. Бордовый цвет, привычная горечь. Пил медленно, сидя за столом, глядя на семена Солнечника, разложенные на доске.
Шесть семян — шесть шансов. В прошлой жизни я не посадил ни одного дерева, не вырастил ни одного цветка. Жена занималась фиалками на подоконнике, а я смотрел и не понимал, зачем ковыряться в земле, когда всё можно купить. Сейчас бы отдал всё за полчаса разговора с ней — не о фиалках, о рыхлении, поливе, севообороте — о том, чему она пыталась меня научить воскресными утрами, пока я уткнулся в историю болезни.
Покалывание пришло на восьмой минуте — раньше, чем вчера. Пальцы, запястья, предплечья — знакомые зоны, знакомый ритм. Тёплые уколы, как пузырьки газировки под кожей. Я закрыл глаза, прислушиваясь.
И тогда проявилось нечто новое.
Тепло поднялось выше — по внутренней стороне плеч, медленно, как тёплая вода по капиллярам. Через подмышечные впадины, вдоль рёбер, к грудине. Три удара сердца — считал, потому что это было единственным, что я умел делать, когда тело делало что-то непонятное.
Не боль, а что-то тёплое, как будто субстанция, которую я вталкивал в каналы неделю, наконец добралась до места, где сломано — до сердца, которое билось неровно, с микропаузами и провалами, с тем хроническим надрывом, который я глушил настоем и волей.
Три удара и тишина. Тепло ушло — растворилось, как утренний туман.
Система молчала. «1 %» — цифра не изменилась. Цифра врала, потому что цифры не умеют измерять то, что я чувствовал за рёбрами, где больное сердце мальчишки стучало чуть ровнее, чем минуту назад.
Не исцеление, а некий отклик. Каналы нашли то, что искали, и ткнулись в него, как слепые щенки в тёплый бок. Дальше только время — дни, недели, месяцы. Тот же принцип, что с Мхом на грядке: корни коснулись грунта, а дальше или приживутся, или нет.
Я лёг и задул свечу. Навалилась, мягкая, пахнущая дымом и травой темнота.
Глава 6
Восьмая доза мха — привычная горечь, привычный ритм, который вышибает остатки сонливости из головы.
Покалывание на десятой минуте чуть слабее вечернего пика. Утренний откат. Тело работает волнами.
Допил, сполоснул горшок, съел остаток лепёшки. Вышел на крыльцо, чтобы размять плечи перед работой, и увидел процессию.
Горт шёл первым. За ним, опираясь на палку, ковыляла Гильда — грузная, с перекошенным лицом от каждого шага. Следом молодая женщина с ребёнком на руке — девочка лет трёх, ручки замотаны тряпками. За ними Корявый дед, согнутый пополам, кашляющий через каждые три шага. Ещё трое подтягивались по тропе, отставая.
Мальчишка остановился у крыльца, обернулся на шествие и развёл руками.
— Я ж говорил, полдеревни набежит.
Районная поликлиника, Шатурский район, зима девяносто третьего. Я подрабатывал терапевтом, пока хирургическое ждало оборудование. Коридор, крашенные стены, очередь из бабушек в пуховых платках. Карточки толщиной в палец, жалобы одинаковые, как под копирку: голова, колено, давление. Двадцать два пациента за смену. На столе чай, бутерброд с плавленым сыром и стетоскоп, у которого отваливалась мембрана.
Тридцать лет спустя — другой мир, другое тело и та же очередь.
Я вынес табуретку, поставил у двери. Сел.
— По одному.
Гильда протиснулась первой, оттеснив молодую мать плечом, будто это её законное право. Тяжело опустилась на камень у