Пятая, шестая, седьмая — снова рецепты. Сложнее: многокомпонентные, с пометками на полях. «…не перегревать, иначе горчит и вяжет…», «…Кирена принесла рейку, наконец-то точные меры, спасибо старой козе…», «…Элис опять путает дозировку, в третий раз за месяц, скоро кого-нибудь отравит, если не отучу…».
Я задержался на этой записи. «Если не отучу». Наро знал про Элис. Знал, что она ошибается. Терпел? Или не успел исправить?
Восьмая пластина — хозяйственные заметки. «…компост в третьей яме созрел, запах правильный, можно вносить…», «…Мох у стены опять пополз вверх, нужна обрезка…». Бытовое, скучное. Каждая строчка — инструкция, оставленная мёртвым человеком живому.
Девятая — рисунок. Грубый, схематичный, выдавленный в глине тупым концом стилуса. Тонкий стебель, два узких листа, расходящихся в стороны. Наверху кисточка из мелких кружочков. Цветок или соцветие, скорее.
Рядом текст — длинный, убористый, мельче, чем в рецептах. Наро писал это не для кого-то — для себя. Заметки, а не инструкция.
Система переводила кусками. Слова выплывали из мутного потока незнакомых символов, как камни со дна ручья:
«…[неразборчиво] Тысячелистник… бурое питание каждые [число?] дней… лунный свет кристаллов [необходим / важен]… терпение… [неразборчиво] месяцев до цветения… корень [неразборчиво]… сердечный…»
Сердечный.
Система подсветила слово: вероятность корректного перевода — 87 %.
Я перечитал. Потом ещё раз. «Тысячелистник». «Бурое питание». «Сердечный».
Наро выращивал растение, связанное с сердцем. Капризное — «терпение», «месяцев до цветения». Требующее особого ухода «бурое питание» — то самое, чем он поливал компостные ямы
Тот самый цветок, о котором говорила Кирена. Белые кисточки, горький запах, рос у камней. Капризный.
Я отложил пластину. Руки чуть дрожали — не от тремора, от чего-то другого. Узнавание. На грани, нечёткое, но явное. Этот цветок мог быть тем, что нужно мне — не настой-заплатка, не пятидневная отсрочка, а путь к тому, чтобы сердце начало чинить себя.
Для полной расшифровки нужно поднять лингвистику выше пятидесяти одного процента. Дневниковые записи, другой стиль, личные сокращения, обороты, которых нет в рецептах и торговых книгах — нужно больше текстов. Надписи в деревне, зарубки на столбах, может, ещё что-то в амбаре у Аскера. Каждое прочитанное слово — доля процента к дешифровке.
Я взял тряпку — обрывок ткани, выстиранный и сухой. Обмакнул палец в остатки бордового отвара и написал три слова: «Тысячелистник», «Сердечный», «Бурое». Положил тряпку под пластину.
Остальные таблички прошёл бегло — ещё рецепты, ещё списки. Двадцать третья пластина — обрывок чего-то похожего на письмо: «…если караван задержится ещё на неделю, Лоза кончится, а без Лозы…». Конец фразы стёрт. Тридцать четвёртая — пустая, только несколько царапин в углу — то ли проба стилуса, то ли первые буквы чего-то, что Наро не успел написать.
Свеча догорала. Огарок осел, фитиль потрескивал, тени плясали по стенам.
Я встал и вышел в сад.
Сумерки сгустились, кристаллы перешли в ночной синий. Холодный свет лежал на камнях ограды, на грядках, на тёмной полосе перегноя у стены. Тишина — только ветер в кронах и далёкий скрип флюгера на чьей-то крыше.
Я опустился на колени у подготовленной грядки и достал из корзины первый кусок Мха — влажный, тёплый от собственного тепла, с комочками кладбищенской земли на корнях.
Вдавил в перегной пальцами плотно, без зазоров, как прикладывают кожный лоскут к ожоговой поверхности. Корни должны коснуться грунта, войти в контакт с субстанцией, начать тянуть питание.
Второй кусок рядом, встык. Третий. Четвёртый.
Двенадцать кусков — двенадцать заплаток на мёртвой земле.
Я пролил грядку остатками воды из кувшина. Перегной всхлипнул, впитал, потемнел. Мох осел, прижался к грунту. Корни ушли вниз.
Дальше все зависит от них — приживутся или засохнут. Я сделал, что мог: тень, влага, питание. Если субстанции хватит, через неделю Мох пустит новые побеги. Если нет, то через неделю у меня будет двенадцать сухих корок и ноль запасов.
Сел на камень у ограды и смотрел на грядку. В синем полумраке она была просто тёмной полосой у стены, неразличимой, безымянной. Но я знал, что там — корни, которые решают жить или умирать.
Ветер качнул ветви над головой. Кристалл в коре ближайшего дерева мигнул — холодный синий свет, лунный. Тот самый, который, по словам Наро, нужен его «капризному цветку».
Я запомнил.
Вернулся в дом и завалился на кровать. Мышцы отпустили разом, веки упали.
Второй обычный день без кризиса, без монстров за дверью, без остановки дыхания у пациента, без ночных вылазок в лес — только работа. Земля, вода, Мох, пластины. Руки в перегное до локтей и тёплые уколы в запястьях, которые значат, что тело потихоньку начинает меняться.
Ребята, за каждые 500 лайков доп глава!
Глава 5
Проснулся от цифр, вставших перед глазами.
Не от боли, не от шороха за дверью или привычного стука Горта. Просто лежал в темноте с открытыми глазами, и в голове крутилась таблица, которая не давала уснуть последний час.
Две ложки Мха в день. Одна доза антидота. Три дня и Пыльца кончится, четыре и Лоза, пять и Мох.
Я сел за стол. Разложил всё, что было: мешочки в ряд, стебли отдельно, склянки к стене.
Кровяной Мох. Развязал горловину, заглянул. Бурые волокна слежавшиеся, чуть влажные. Набрал ложкой, ссыпал обратно, набрал снова. Восемь полных ложек — по две в день на себя, по одной на антидот, три ложки в сутки. Итого: два дня с хвостиком, даже не пять. Я пересчитал вчера неправильно, на свежую голову цифры оказались злее.
Пыльца Солнечника — жёлтая пудра на донышке мешочка. Две дозы, а не три — вчера при варке зачерпнул чуть больше нормы. Две порции антидота, потом будет пусто.
Серебряная Лоза — два последних стебля. Ещё вчера было четыре, два ушли на варку.
Я откинулся на табуретке и уставился в потолок — серые пятна на досках складывались в бессмысленный узор. Потолок ответов не подсказывал.
В операционной, когда кончался кетгут, я переходил на шёлк. Когда не было цефтриаксона, ставил левофлоксацин. Когда заканчивалось всё, то импровизировал. Однажды, в девяносто третьем, перевязывал огнестрел бинтами, скрученными из простыней — не лучшее решение, но живое.
Здесь нет аналогов — есть то, что растёт, и то, чего нет. Между ними — сорок лет записей мёртвого алхимика.
Я отодвинул мешочки и придвинул стопку пластин.
Десятая пластина — расход Мха за сезон. Столбики цифр, система мер Наро. «…шесть мешков с лета по зиму, из них два на антидоты, три на мази, один