Бран кивнул. Помолчал. Потом:
— Долго ещё?
— Токсин — два-три дня. Ноги — месяц или дольше.
— Ходить будет?
— Будет.
Он снова кивнул. Развернулся к стене, поправил тряпку на перевёрнутом ведре, которое служило тумбочкой. Разговор окончен. Бран не из тех, кто говорит «спасибо». Он из тех, кто молча стоит лицом к брёвнам, пока внутри что-то отпускает пружину.
…
После полудня мы пошли на кладбище.
Горт вёл. За северной стеной частокола, мимо колодца, по тропе, которую протоптали десятилетиями. Сто шагов, может чуть больше. Тропа вильнула за куст и упёрлась в три дерева.
Старые — стволы в два обхвата, кора изрезана трещинами, кроны сплелись так плотно, что внизу царил полумрак. Зеленоватый свет кристаллов едва пробивался сквозь сцепленные ветви, ложился пятнами на камни и холмики.
Двадцать могил. Обложены камнями — плоскими, округлыми, подогнанными друг к другу без раствора. На большинстве — имена, выбитые грубо, рублеными штрихами. Некоторые буквы стёрлись, пальцем не прочтёшь, другие свежие.
Самый дальний холмик — без камня. Просто насыпь, просевшая за месяц, поросшая по краям чем-то мелким и сизым. Синюха даже здесь цеплялась за грунт.
Горт остановился у этой насыпи. Руки вдоль тела, голова опущена.
— Дед Наро. Батька камень обещал, да руки не дошли. — Он шмыгнул носом. — Наро бы понял — он не обидчивый был. Говорил: камень для живых, мёртвым без разницы.
Присел на корточки рядом и положил ладонь на землю — холодная, влажная, плотная. Земля, в которой лежал человек, чей дом я занял, чьим ножом резал Лозу, чьи рецепты расшифровывал по ночам.
Мы не были знакомы. Скорбь — не то слово. Другое чувство — ближе к тому, что я испытывал, когда читал статьи Пирогова или Бильрота: люди, которых ты не знал, но чью работу продолжаешь — профессиональная преемственность.
Сорок лет он тянул деревню один. Варил настои, лечил лихорадку, принимал роды, вправлял кости. И умер от того, от чего лечил других — Кровяной Мор. Три дня.
— Он быстро? — спросил я.
Горт поднял голову.
— Чего?
— Наро. Быстро ушёл?
— Три дня лежал, на второй день кровь изо рта пошла, на третий затих. Мамка сказала, не мучился, но она всегда так говорит, даже когда неправда.
Три дня. Кровяной Мор кристаллизует кровь изнутри. Сосуды лопаются, органы отказывают один за другим. Быстро — это не значит легко. Это значит, что организм не успевает бороться.
Я поднялся.
Мох на камнях. Начал осматривать могилы, обходя их по кругу. Бурые подушки на плоских камнях, в трещинах, в стыках между плитами. Гуще, чем у стены дома. Темнее. Сочнее.
Сканирование.
[АНАЛИЗ: Кровяной Мох (дикий, кладбищенский)]
[Витальная субстанция: 5.8 %]
[Влажность: 44 %]
[Качество: выше среднего (стабильная среда, органическое питание)]
Выше, чем в перегное и на стене дома. Причина лежала под камнями, и понимание было холодным, клиническим: тела, пропитанные витальной субстанцией даже минимально, даже у Бескровных, разлагаясь, возвращают её в почву. Фосфор, кальций, азот — органический цикл, который работает одинаково что на Земле, что в Виридиане. С одной поправкой: здесь к минералам добавляется субстанция Кровяных Жил.
Кладбищенская земля плодороднее.
Я достал нож и присел у ближайшего камня, поддел край Мха. Пласт отделился легко, корневая подушка была неглубокой — сантиметра три. Снял верхний слой, оставив нижний, прижатый к камню. Через две-три недели нарастёт заново. Если не трогать основу, цикл бесконечен.
— Горт. Корзину сюда.
Мальчишка подтащил. Я срезал Мох с трёх камней, укладывая куски в корзину лицевой стороной вверх.
— А зачем вам столько? — Горт заглядывал через плечо. — Дед Наро тоже собирал, но по чуть-чуть — щепотку сюда, щепотку туда.
— Мох — основа. Из него делают отвары, мази, стабилизаторы. Без Мха алхимик как плотник без гвоздей.
Горт кивнул медленно, примеряя аналогию.
— Тётка Кирена говорит, гвозди — это роскошь. Она на шипах работает деревянных.
Я улыбнулся, но Горт не заметил — он уже полез на камень за следующим куском. Улыбка была настоящей, и причина её не имела отношения к Мху или гвоздям. Так разговаривали медсёстры в ночную смену, когда хирург выходил из операционной: бытовое, тёплое, заземляющее. Про кашу в столовой, про сломанный лифт, про чью-то кошку. Жизнь, которая продолжается, пока ты борешься со смертью.
Мы собрали двенадцать кусков — достаточно, чтобы засадить грядку у стены.
Горт поднял корзину, прижал к бедру и пошёл к тропе. Я задержался и посмотрел на могилу Наро.
— Постараюсь не угробить то, что ты построил, — сказал я негромко.
Могила, разумеется, не ответила. Синюха на её краю качнулась от ветра, и я пошёл за Гортом.
…
На обед — каша с мелко нарезанным вяленым мясом. Принёс Горт от тётки Гильды, в глиняной миске, накрытой тряпкой. Ел за столом, обжигаясь, потому что голод к полудню стал невыносимым. Тело требовало топлива — шесть часов физической работы, два рейса на кладбище и обратно, плюс утренняя яма. Мышцы переваривали нагрузку и просили ещё.
После еды — повязка Варгану. Пришёл к нему, снял старую, промыл. Рана выглядела чисто: края розовые, без отёка, без гноя. Мох сделал работу — волокна впитались в ткани и разложились, оставив тонкую корку нового эпителия. Через три дня можно снять совсем.
Варган двигал пальцами, сжимал, разжимал. Все пять работали.
…
Вечер наступил незаметно. Кристаллы в коре переключились на синий, холодный, ночной. Тени в доме вытянулись. Я зажёг свечу — огарок, найденный в ящике Наро, третий из четырёх оставшихся.
Отвар Мха. Пятая доза. Бордовый цвет, привычная горечь. Пил медленно, сидя за столом.
Покалывание пришло на одиннадцатой минуте — пальцы. Запястья. И дальше слабым эхом, на грани ощущения, предплечья — внутренняя сторона, где вены ближе всего к коже. Три секунды.
Каналы тянулись дальше, каждый день на миллиметр. Субстанция проталкивалась сквозь ткани, как вода сквозь глину: не пробивая, а просачиваясь.
Я отставил чашку и придвинул стопку пластин.
Тридцать четыре глиняных таблички. Мелкое угловатое письмо, вдавленное стилусом во влажную глину и обожжённое. Некоторые потрескались по краям, другие сохранились идеально. Наро писал аккуратно — буквы ровные, строчки параллельные. Почерк человека, привыкшего к точности.
Я брал пластину, подносил к свече, Система считывала.
Первые три — рецепты. Знакомые, частично использованные. Мазь от ожогов (Мох + жир + измельчённый корень чего-то, чего у меня не было). Отвар от кишечной лихорадки (Мох + корневище Горького Листа + кипячение 20 минут). Компресс для суставов. Рутина сельского алхимика, который лечил всё — от поноса до переломов.
Четвёртая — список. Запасы, судя по структуре: названия, количества, даты.