— Так и сказал. Она говорит, одна холера.
Я хмыкнул. Отошёл к столу, зачерпнул ложку Мха, бросил в горшок с тёплой водой. Пока отвар настаивался, съел полкуска вчерашней лепёшки и запил водой. Горт сидел на пороге, болтая ногами, и жевал что-то, принесённое из дому.
— Мамка утром пальцами шевельнула, — сказал он между жевками.
Я обернулся.
— На какой руке?
— На левой. Вот так. — Горт сжал и разжал пальцы, показывая. — Я подошёл, а она лежит и пальцами дёргает. Сама. Я батьку позвал, а он глянул и вышел.
— Куда вышел?
— За дверь. Стоял у стены долго. Я потом выглянул, а он… ну. Стоит и стоит. Лицом к брёвнам. Потом вернулся и давай мамке одеяло поправлять. Ничего не сказал.
Я кивнул. Моторный ответ левой руки — значит, проводимость восстанавливается быстрее, чем рассчитывал. Антидот 2.0 работает не просто на подавление токсина, а на реверс повреждений. Серебряная Лоза оказалась мощнее, чем предполагала Система. Или организм Алли крепче, чем выглядит.
Отвар остыл до рабочей температуры. Я выпил, считая секунды. На восьмой минуте — покалывание в пальцах — слабее, чем вчера вечером. Утренний откат. Нормально.
— Пошли.
Мы обогнули дом. Кристаллы в коре деревьев набирали свет медленно, утренний полумрак лежал на саду зелёной пеленой. Роса блестела на камнях ограды, на сизых листьях синюхи, на бурых подушках Мха у стены.
Третья яма была за оградой, в десяти шагах по склону. Камни кладки потемнели от сырости. Я перегнулся через край, заглянул внутрь.
Тёмный слой на дне — маслянистый, плотный, с жирным блеском. Вчера я только смотрел, а сегодня нужно залезть.
Я спустил ноги, опёрся на руки и соскользнул вниз. Перегной принял меня мягко, как мокрая губка. По колено, потом по пояс. Тепло ударило в ноги — не жар, а живое тепло бактериального разложения. На Земле внутри качественного компоста температура держится на уровне шестидесяти градусов. Здесь было прохладнее, но тело ощущало работу: миллиарды организмов, которые превращали мёртвую органику в пищу для растений. Год за годом, слой за слоем.
Наро понимал это не терминами, не графиками, но понимал суть, что жизнь строится из распада. Что каждая очистка, каждая кость, каждый подгнивший лист возвращается в цикл. Старый врач, который видел, как из мусора рождается лекарство.
Я зачерпнул руками первую порцию. Перегной шёл тяжело, комками, налипая на пальцы. Текстура не грязи, а рабочего материала — жирный, зернистый, с вкраплениями полуразложившихся волокон. Запах резкий, кислый, но не гнилой.
— Горт. Корзину.
Мальчишка подтащил корзину к краю ямы. Я кидал перегной наверх горстями, а он ровнял и утрамбовывал. Корзина заполнялась медленно — материал плотный, литая масса, не рыхлая земля.
— Тяжёлая будет, — Горт попробовал приподнять за ручки. Корзина качнулась, но не сдвинулась. — Ого.
— Неси к грядке — той, что у стены. Знаешь, где?
— Ну да. Где Мох растёт.
Он ухватился за ручки, потянул. Корзина оторвалась от земли, Горт шагнул и его повело вбок. Ноги заскользили, спина выгнулась дугой, руки побелели от напряжения. Корзина весила, на глаз, килограммов двадцать пять. Мальчишка весил немногим больше.
— Стой. — Я вылез из ямы, отряхивая руки. Подошёл, взялся за одну ручку. — Смотри. Не тащи на вытянутых — прижми к бедру, вот так. Центр тяжести ниже, ноги работают, а не поясница.
Горт прижал корзину к бедру и попробовал шагнуть — кривовато, с перекосом, но пошёл. Через пять шагов выправился.
— А, вона как…
— Так. Ноги шире, шаг короче. Спину прямо.
Он дошёл до грядки, опустил корзину и обернулся с таким лицом, будто ему вручили орден. Мелочь — как правильно нести тяжёлое. Но здесь, где каждый навык передавался из рук в руки, а рук становилось всё меньше, даже мелочь имела цену.
— Возвращайся, — я кивнул на яму. — Ещё четыре ходки.
Следующий час прошёл в поту и хрусте. Яма, корзина, грядка. Яма, корзина, грядка. На третьем рейсе Горт приноровился, прижимал корзину к бедру автоматически, шагал уверенно, только пыхтел.
На четвёртом рейсе я полез за перегноем и почувствовал покалывание. Не после отдыха, не на выдохе — во время нагрузки. Пальцы, ладони, запястья. Тёплые уколы, почти приятные, пока мышцы работали, пока кровь толкалась в жилах быстрее обычного.
Не остановился. Зачерпнул ещё горсть, бросил в корзину. Покалывание держалось секунд десять и ушло, но я запомнил. Тело реагирует на кровоток, на ускорение — субстанция из Мха, которая уже циркулирует в крови, проталкивается в закрытые каналы давлением пульса. Логично. Просто. И объясняет, почему культивация крови привязана к физической нагрузке.
Пятая ходка была последняя. Яма обеднела, но не опустела: я оставил слой на дне, сантиметров пятнадцать, чтобы бактерии продолжали работу. Если подкармливать яму новой органикой, то через два месяца будет новая порция. Цикл.
У грядки росла тёмная куча. Я присел, разровнял руками, распределяя перегной ровным слоем. Толщина с ладонь — достаточно, чтобы Мох укоренился, но не настолько глубоко, чтобы корни утонули.
Горт стоял рядом, вытирая лицо подолом рубахи.
— Чего дальше?
— Вода — два кувшина.
Он убежал. Я остался один у грядки, и на секунду позволил себе просто смотреть. Тёмная полоса перегноя вдоль стены — метра два в длину, полметра в ширину.
Горт притащил воду. Я пролил грядку медленно, тонкой струёй, давая влаге впитаться. Перегной потемнел, набух, осел.
[АНАЛИЗ ПОЧВЫ: Грядка (западная, обработанная)]
[Витальная субстанция: 5.4 %]
[Влажность: 38 %]
[Рекомендация: пригоден для неприхотливых видов (Кровяной Мох, Синюха)]
Не восемь — не порог для Серебряного Папоротника или Солнечника, но Мху хватит. Мох цепляется за камни и голую глину. Пять процентов для него — роскошь.
— Горт, после обеда пойдём за Мхом.
— Куда?
— На кладбище.
Мальчишка моргнул, потом пожал плечами.
— Ладно. Только тётке Гильде не говорите — она скажет, что мертвецов тревожим.
…
Антидот для Алли я сварил за полчаса. Руки помнили порядок: диски Лозы, тёплая вода, перламутровая основа. Экстракт. Эссенция. Пыльца. Кровь. Привычная последовательность, которая три дня назад вызывала дрожь, а теперь шла на автомате. Как кетгутовый шов — первый раз пальцы деревенеют, на пятидесятый думаешь о завтрашнем обходе.
Отнёс склянку к Брану — тот встретил молча, как обычно, но отступил быстрее, пропуская в дверь, и стул пододвинул сам, а раньше я его двигал.
Алли дышала ровно. Щёки порозовели ещё больше, губы влажные — Бран догадался смачивать их тряпкой. Я влил антидот сублингвально, подождал, проверил пульс — ровный, шестьдесят восемь ударов.
— Она пальцами шевелила, — сказал Бран. Голос ровный, но он смотрел не на меня, а на руку жены. — Утром. Сама.
— Знаю,