Варган поднял голову, когда я подошёл.
— Лекарь, садись.
Я промыл его рану водой из фляги, наложил свежий Мох, перевязал чистой тряпкой. Варган шевелил пальцами — все пять работали.
— Через три дня снимешь, — сказал ему. — Мох пусть отпадёт сам. Если начнёт гноить — зови.
— Не загноит, — Варган повернул руку, осматривая повязку. — Рука чистая. Кость цела, жилы целы. Тварь полоснула неглубоко. Я увернулся, она только шкуру зацепила.
— Кожу, — поправил я машинально.
Варган хмыкнул.
— Рытого с Деном утром на север послал, — он заговорил тише, глядя не на меня, а на кристалл в коре ближайшего дерева. — Вернулись к полудню. На севере чисто — следов нету. Тварь южнее держится, у ручья и ниже.
— Пока.
Варган покосился на меня и кивнул.
— Пока. Я тоже так думаю.
Тарек перестал точить наконечник и посмотрел на отца. Четырнадцатилетний парень с синяками под глазами и взрослым выражением на лице. Рейд на Лоснящееся поле оставил на нём след — не шрамы, а то, что остаётся внутри, когда впервые видишь, как отцу распарывают руку, и понимаешь, что можешь быть следующим.
— Она жрёт? — спросил Тарек. — Ну, тварь. Жнецы-то жрали кору. А эта?
— Мяса, — Варган ответил ровно. — На тропе нашли кости — оленьи, по размеру. Обглоданы чисто.
— Значит, хищник, — я подтвердил. — Заняла нишу Жнецов. Они ушли, кормовая база освободилась, она пришла.
— Угу. — Варган убрал нож в ножны. — Вопрос только в том, одна она или стая.
Тарек напрягся. Варган покачал головой.
— Следы одиночные — один зверь, один набор лап. Но это не значит, что завтра не придёт второй.
Он помолчал, потом добавил негромко, обращаясь ко мне:
— Южный ручей пока закрыт. Если тебе для зелий чего оттуда нужно — забудь до тех пор, пока я не разберусь, что эта тварь такое и куда она ходит.
— Мне нужны не вещи из леса. Мне нужно выращивать самому.
— Ну и ладно. — Варган встал, придерживая раненую руку. — Растить — это по-правильному. Наро тоже так делал. Год за годом, грядка за грядкой. Не бегал по лесу, как дурак, а сажал и ждал.
Он ушёл в дом. Тарек проводил его взглядом и повернулся ко мне.
— Лекарь. А мой батька… с рукой точно всё? Не отсохнет?
— Не отсохнет — мох работает, воспаления нет. Через неделю будет почти как новая.
— А шрамы?
— Шрамы останутся.
Тарек кивнул и вернулся к копью. Вжик-вжик-вжик. Ровно, методично, будто точил не оружие, а собственное спокойствие.
Я встал и пошёл домой.
Солнечный свет менял оттенок — утренний зеленоватый сменился белым, дневным, ярким. В саду стало теплее. Я снял рубаху, повесил на ограду и вернулся к грядкам.
Третья грядка была чистой. Горт поработал на совесть — ни одного сорняка, только синюха осталась, расстелив сизые листья у камней. Земля перевёрнута, комья разбиты. Грубо, но честно.
Я встал на первую грядку и начал проходить её заново. Лопатка входила в сухой грунт с хрустом, переворачивала пласты, обнажая белёсые нити старых корней. Работа монотонная, бездумная. Тело включалось в ритм, и голова освобождалась.
Тридцать секунд. Десять отдыха. Тридцать. Десять.
Перекопал половину первой грядки. Остановился, напился воды из кувшина. Постоял, разглядывая сад.
У западной стены, где тень ложилась густо, рос Мох — бурые подушки, цепляющиеся за камни и стыки кладки. Тот самый Кровяной Мох, из которого я варил отвар. Дикий, не посаженный — просто прижился, потому что место подходящее. Тень, влага, прохлада.
Если внести перегной из ямы в участок у стены, пролить водой и пересадить Мох с камней на грунт, получится та самая грядка — одна, маленькая, под одну культуру — начало.
Мох неприхотлив — любит тень, сырость, кислую почву. Не требует восьми процентов субстанции, ему хватит пяти-шести. Перегной даст пять, может шесть, если разбавить правильно.
Через месяц-два будет первый урожай. Если всё пойдёт. Если не сгниёт, не высохнет, если тело выдержит ежедневную нагрузку, если тварь с прямыми когтями не решит расширить территорию до деревни.
Много «если». Но других вариантов не было.
Я вернулся к работе. Докопал первую грядку, перешёл ко второй. Солнечные кристаллы начали желтеть — послеполуденный свет. Тело устало, но не так, как вчера — мышцы привыкали, находили ритм, экономили движения. Вчера я тыкал лопаткой сверху, сегодня подрезал, как учила Кирена. Вдвое меньше усилий при том же результате.
К закату остановился. Вторая грядка перекопана на две трети. Руки тряслись, спина ныла, мозоли горели, но ноги держали.
Дом. Дрова. Вода. Отвар.
Вечерний ритуал — ложка Мха в горячую воду, десять минут ожидания, бордовый цвет, знакомый запах. Четвёртая доза.
Пил, сидя за столом, глядя на стопку пластин Наро в углу. Тридцать четыре глиняных таблички, покрытых мелким угловатым письмом. Лингвистика на пятидесяти одном проценте — рецепты читаемы, но заметки, дневниковые записи, пометки на полях ещё ускользали. Среди них мог быть ответ на вопрос о «капризном цветке с белыми кисточками». Или рецепт удобрения — того бурого состава, которым Наро поливал компостные ямы.
Пластины — завтра. Сегодня тело просило одного.
Покалывание пришло на одиннадцатой минуте. Пальцы рук, ступни, привычные зоны. А потом новое — запястья. Лёгкое, на грани ощущения, но я не мог ошибиться: тёплые уколы прошли по внутренней стороне запястий, где пульс прощупывается ближе всего. Три-четыре секунды и ушло.
Новая зона. Каналы не просто приоткрылись на щель, они тянулись дальше, от кончиков пальцев к запястьям. Субстанция проталкивалась глубже.
Я лёг. Мышцы отпустили разом, тяжёлой, мягкой волной. Веки закрылись сами.
Перед тем, как сознание растворилось, прокрутил в голове список — не записывая, по памяти, как раньше прокручивал послеоперационные назначения.
Перегной на грядку. Пересадить Мох к стене. Утренняя доза антидота для Алли. Пересчитать Пыльцу. Проверить пластины, удобрение, белый цветок.
Горт с корзиной.
Список был короткий, рабочий, без героизма. Список человека, который пустил корни.
Сон забрал меня быстро.
Глава 4
Горт пришёл до рассвета.
Я услышал стук и, натягивая рубаху, уже понял, что мальчишка не спал. Открыл дверь: он стоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, а рядом, прислонённая к перилам, стояла корзина — широкая, плотной вязки, с тёмными от дёгтя краями. Пахло стружкой и смолой.
— Кирена дала?
— Ага. Сказала, чтоб вернул без дыр. И ещё сказала, чтоб не таскал в ней дерьмо, она потом щепу в неё класть не станет.
— Скажи ей, что таскать будем не дерьмо, а