И в тот момент, когда он назвал ее имя, женщина на носу лодки слегка вздрогнула, а вороны на плечах ее раскрыли крылья, балансируя, одна неуклюже.
– Не пойдешь? – еще ниже произнесла она. – Да знаешь ли ты, что бывает с теми, кто мне отказывает?
– Я не боюсь твоих тельцов и угроз, да и обещания твои меня не прельщают. Моя грузинская бабушка говорила – пока живы – поживем, а придет время помирать, так и помирать будем. А бретонская бабушка говорила, что не умирает только тот, кто не жил.
В туманном воздухе повисла звонкая тишина. Обрывки дыма и тумана сплетались в кольца и спирали. Иштар смотрела пристально и жадно на ускользающую жертву.
Тишину проре́зал голос Эрла из рубки буксира:
– Да что у вас там? Пикник с шашлыком? Мы к берегу-то идем?
– Пора тебе, – раздался голос Летисии. – Канула ты в Лету, там и оставайся. Нечего тебе делать среди живых. Мы изгоняем тебя из этого города.
Туман начал сгущаться, поднимаясь наверх и превращаясь в тяжелые клубы грозовых облаков, смерчем закручивающихся над головой древней богини. Нарастая и набирая силу, они давили и грозили обрушиться. Шарима почувствовала, как палуба заходила под ее ногами, а вокруг стал нарастать тяжелый гул. Клубы облака-тумана заворачивались подобно клубкам змей, глухо ноя и завывая. Их серое чрево натянулось и треснуло ливнем и градом на головы стоящих перед Иштар. Сквозь гул снова прорвался, но уже тише, голос Эрла:
– Штормит никак! А по прогнозам не было. Поторапливайтесь уже там! Летисия?
– Да, дорогой, – ответила ему жена, не отрывая взгляда от фигуры в смерче облака, – уже скоро.
И воздела вперед правую раскрытую ладонь, словно отталкивая что-то от себя, и сделав шаг, оказалась между Мартой и Кати, смыкаясь плечами с подругами. И те так же воздели вперед правую руку.
Летисия заговорила на латыни. Шарима не понимала слов, но частично угадывала смысл, благодаря знанию французского. Затем присоединилась Марта. Вначале Шариме показалась, что та говорит на немецком, однако слова хоть и были похожи, но совершенно непонятны, будто та читала древние скандинавские саги на языке оригинала.
И последним добавился голос Кати, но теперь он как-то странно гнусавил, шипел и даже шел почти нараспев. Шарима догадалась, что та говорила на языке своего священного писания.
Три голоса слились воедино, и ни одного слова уже было не разобрать, но сомнения не оставалось, все они говорили – Уходи!
Смерч усиливался, вороны махали крылами, лодку шатало как при землетрясении. Богиня разверзла уста, обнажая зубы, и воздела вперед руки. Голоса троих женщин зазвучали живее и настойчивее…
Гул все нарастал, и в клубах дыма облаков и резких осадков трудно было понять, смогут ли три женщины устоять против древнего существа. Была ли это только их битва? Шарима и Рон застыли на палубе, щурясь сквозь серую пелену насылаемых ветров и осадков. Лодку нещадно трясло. И эта схватка могла стоить жизни суденышку и, весьма возможно, тем, кто находился сейчас на нем. В чем заключалось их сражение – Шарима не знала. Могли ли слова тех языков, на которых ныне уже никто не говорил, прогнать ту, которой теперь никто не служил? Слова способны обладать особой силой – кому, как не Шариме, всю жизнь сплетающей их смыслы, – знать это. Но сейчас у нее самой отчего-то не было слов ни на одном языке. Быть может, это лишь их сражение: этих трех непонятных женщин, которые были еще чем-то иным, чем Шарима предполагала. Но она знала точно – эта смутная усмехающаяся тень в тумане захотела завладеть ее мужем. Она посягнула на жизнь и сознание дорогого ей человека. И кто бы ни были эти четверо, в этом разговоре есть и ее слово.
И в этот момент Шарима вдруг вновь ощутила странную ярость, гнев, но не дикий и первобытный, а скорее пышаще-возмущенный – такой, с каким ее бабушка воевала с нерадивыми дворниками, непослушными подростками, автобусными хамами…
Сама не заметив, как это произошло, она подхватила швабру, с силой пнула ей горшок, рассыпав взвившуюся золу по палубе, и погнала ее прямо на клубящуюся в облаке тень. Та оскалилась, потянулась к Шариме, не в силах почему-то ухватить ее. Глаза уходящей в забвение богини стали тусклее, чернее… пока вовсе не превратились в туман. Она отшагнула к борту, силуэт вздрогнул. И тут, замахнувшись широкой юбкой как плащом, и охватив себя им, исчезла в сизом облаке. В нем же с сухим карканьем растворились две птицы. Туман и облако рассеялись, пропал ветер, дождь и град прекратились, словно бы и не было их вовсе, и только лодка мирно покачивалась на волнах в свете загорающихся звезд и ползущего по небосклону тонкого серпа луны.
Три хранительницы опустили ладони.
– А что, эффективно, – хрипловато заметила Кати.
– Едем мы уже, женщины? – раздалось из рубки.
– Крепи швартов, Рон, – кивнула мужу Шаримы с улыбкой Летисия.
Все перебрались на буксир, и тот, негромко урча, потянул к берегу немного косящую на бок «Эсмеральду».
Рон вышел на корму, окидывая взглядом творение рук своих, неуклюже идущее на привязи. Сквозь плохо протертые стекла немного съехавших очков маячил белый силуэт лодки. Рон стоял, устало опустив плечи. Он не услышал, как тихонько подошла Шарима и приобняла его.
– Мы починим «Эсмеральду», обязательно, – сказала она.
– Все это какой-то странный мудреный сон, а я все никак не проснусь в уютной постели под чириканье птиц за окошком каюты… Что это вообще было? Мы победили или проиграли, я так и не понял… – печально произнес Рон, почесав голову под вязаной моряцкой шапочкой.
– «Но пораженье от победы ты сам не должен отличать…» – произнесла Шарима, глядя на темные волны и расходящийся хвостом ласточки след от лодок.
Рон повернулся к жене.
– Это из стихотворения русского поэта Пастернака, – пояснила она. – Я не знаю, Рон. Можно ли навсегда победить сомнения? Или страх смерти?.. Я не знаю. – Потом улыбнулась неожиданной мысли, – вот твой Одиссей, он победил или проиграл?
– Ну он ведь вернулся к жене, на Итаку, в конце концов, – пожал плечами под полосатой кофтой Рон и обнял одной рукой Шариму за плечи.
– Да, но скольких и сколькое он потерял в пути. Жене, кстати, изменял, – сверкнула хитро глазками Шарима. – Если честно, ты только не обижайся, мне никогда не нравилась эта история, а уж «Илиада» и подавно. Вечно жестокие кровопролитные войны возникают из-за глупости горстки людей, а рушат жизни многим. Притом гибнут те фактически ни за что. Войны бесцельны. И Гомера, при всем уважении, не люблю. Ценить его можно, изучать… Но любить…
– Да, – как-то странно усмехнулся Рон. – А что, по-твоему, у Гильгамеша с целеполаганием все в порядке было, или у того же Тора? Ты сама говорила, что в мифе и сказке иная логика, и персонажи – это функции.
– Ой, это не я говорила, а исследователи сказок, – Шарима даже плечами слегка передернула. – И ну эти мифы, особенно Междуречья, хватит с нас…
«Эсмеральду» отшвартовали в марину, где ей предстоял ремонт. Зато можно было теперь подключиться к общей системе водоснабжения и электричества, что было очень кстати, учитывая, что солнечный аккумулятор был на нуле, а в генераторе отсутствовало топливо. Похоже, лодку не просто отвязали, а намеренно расстроили все системы, чтобы ее было сложнее спасти. Впрочем, серьезных поломок на первый взгляд не наблюдалось. Как только они надежно встали в марине и подключились, Шарима сразу отправила Рона принимать горячий душ, и он с радостью сдал одолженный ему костюм. Эрл оформлял положенные документы в порту, а три хранительницы и Шарима собрались на пирсе у «Эсмеральды».
– Отдыхайте спокойно, – сказала потерпевшей Летисия. – Оставим все разговоры на завтра. Сегодня вам нужно согреться и выспаться.
Марта гордо оправила подаренную тельняшку.
– А все-таки весело было. Давно я мечтала это сделать, а тут такой повод…
Кати и Летисия несколько укоризненно покосились на подругу.