– Именно, – так же негромко произнесла Шарима, размышляя между тем, а стоит ли Рону вообще идти на палубу.
Эрл вместе с Мартой, вызвавшейся помочь, выкинули крючья, готовясь к абордажу, и подтянули судна бортами. Все-таки Рон взошел на «Эсмеральду» первым. Все женщины последовали за ним, Эрл остался у штурвала буксира.
Лодку действительно слегка кренило на один борт, и горшки с пеларгониями съехали, баррикадируя проход по палубе. Рон сразу же спустился вниз проверить, нет ли пробоины. Шарима с Летисией обследовали боковые отсеки. Видимых повреждений не наблюдалась, но ни один прибор не работал, свет не включался, а лодка действительно, как и предположил Эрл, не заводилась. Теперь закономерно было закрепить «Эсмеральду» к буксиру и двигаться в порт. Но все четыре женщины хорошо понимали, что они здесь не только за этим…
На носу валялось опрокинутое ротанговое кресло, отсутствовал один из спасательных кругов, и часть парника уныло обвисла. «Мои помидорчики!» – накатило вдруг на Шариму, и она ринулась к парнику поправлять полог. И тут же споткнулась обо что-то и растянулась во всю длину на палубе.
Перебирая ладонями по мокрым холодным доскам, она села, оглядываясь. Летисия первая подоспела и замерла у кресла, там, у ног Шаримы, лежала помятая книга в мягкой обложке. Шарима вскочила, потянулась к книге и распахнула ее. Страницы заполняли буквы! Отдернув ладонь, и даже слегка встряхивая кисть, Шарима вдруг уверенно зашагала к парнику. В этот момент на носу уже собрались остальные. Рон стоял чуть поодаль, прищурившись, но не приближаясь к книге.
– Не трогайте ее! – провозгласила его жена, вытаскивая с парника пустой горшок.
– Ты что делаешь? – вопросил Рон прошагавшую обратно мимо него жену.
– Сейчас увидишь, – зло сказала она и исчезла за дверью камбуза.
Три остальные женщины хранили молчание, при этом незаметно сместившись ближе друг к другу, почти подпирая соседку плечом неравной высоты.
Очень быстро Шарима вернулась, неся в руках длинную зажигалку для конфорки. И прежде чем Рон успел хоть что-то сказать, швырнула книгу в горшок и подожгла.
– Все, хватит с меня этой галиматьи! Только великие рукописи не горят, а этой самое место в…
Книга вспыхнула синеватым пламенем и начала морщиться и корчиться, обугливаясь, распушая страницы, и каждую охватывал язык пламени. Из горшка потянуло едким дымом, вплетавшимся в окутавший лодку и, казалось, еще более сгустившийся туман. И в этом сизом мороке постепенно начала проступать фигура. Вначале только внешними очертаниями, потом темным провалом, и наконец, перед собравшимися на самом носу лодки появилась она, все так же в длинном темно-зеленом платье, но теперь волосы ее свободно развевались и курчавились вокруг головы, как змеи древнегреческого чудовища, а птицы сидели на плечах. Правда, одна из ворон выглядела как-то неуверенно, приоткрывая крыло и неловко балансируя им.
Шарима слегка усмехнулась, глядя непрошеной гостье прямо в глаза, большие и темные, подведенные углем.
Пришедшая бросила взгляд на курильницу.
– Совершенно варварский народ, – заметила она бархатистым грудным голосом, и одна из ворон согласно каркнула. – С глиняными табличками и то уважительнее обходились.
– Ой ли, – раздался голос Кати.
Пришедшая окинула ее презрительным взглядом. Кати вышла вперед, слегка отделяясь от подруг. Теперь она сняла капюшон, и ее длинные черные волосы ниспадали на плечи и спину.
– Ты нарушила законы этого места и должна его покинуть, – произнесла Кати сухо и четко. – Ты похитила чужой дом.
– И кто мне это говорит? – усмехнулась воронья женщина. – Та, у которой собственного-то дома нет? Та, которую изгнали из райских садов?
– Есть разница между быть изгнанной и уйти самой, – отвечала ей Кати спокойно. – Куда лучше уважать себя и приять такое решение. А ты кто такая, чтобы мне это говорить? Всеми позабытая, три-четыре тысячи лет в обед? Окольными путями все вьешься, обманом к себе людей живых затягиваешь, когда сама ни жить уже полноценно, ни умереть не в состоянии?
– Ты думаешь, я не знаю, кто ты такая? – зло улыбнулась женщина, и эта улыбка очень не понравилась Шариме. – Жалкая ты… несчастная… потеряла мужчину, потеряла дитя и приползла под крышу предков, где тебе никто и не рад…
Шарима посмотрела на Кати. Та была белее снега. Но холодно взирала на говорившую.
– Ты лишь мое бледное подобие, двоюродная сестра семитских народов, – продолжала пришедшая из дыма курильницы.
Туман становился все гуще, напоминая облако, в нем пахло дождем и грозой. И лодка начинала тоскливо поскрипывать.
– И что они сделали с тобой, последователи новой веры? – язвительно звучал голос мертвой богини. – Меня они почитали, боялись, восхваляли! Они приносили мне в жертву лучших животных, невинность дев и детородные органы жрецов! А тебя они превратили в жалкую изгнанницу, вынужденную искать приюта во мраке пустыни, низшее существо, от которого лишь рисуют охранные амулеты.
– Я не сестра тебе, – ответила Кати. – Тот, кто цепляется за туман прошлого, не более чем этот туман. Ты лжешь людям. Заманиваешь, искажаешь факты, извиваешься, словно змея…
– Это я лгу? – на губах женщины в зеленом появился кривой изгиб усмешки. – О, твой род и последующий за ним куда лучше преуспел в этом искусстве. Как ловко ваши жрецы заимствовали и подменяли наши обряды, вытесняя и выдворяя нас. Превращая могущество в демонизм, празднества нарекая нежеланными оргиями, служение нам подменяя служением им. Заменили ворона на голубя в истории о Потопе, а ворона, что на самом деле принес весть о земле шумерам, оставили, но очернили, отдав его роль голубке. Все ведь просто, тебе ли не знать? Возьми то, что празднуют люди, но замени божка на алтаре. А суть-то не меняется. И никогда не менялась. Люди всегда хотели – власти, богатства и бессмертия. И я давала им это. Что дали им ваши боги? – она обвела женщин тяжелым взглядом и остановила его на Роне: – И я всегда получала то, что нужно мне. Не одного, так другого. Ибо желания людей неизменны, и всегда найдутся те, кого можно прельстить.
Но Рон не слышал ее, он лишь вглядывался в ту, что приходила к нему в странных не то снах, не то видениях. Она манила и звала его. Но теперь она была по эту сторону сна. Или же он все еще был по ту?.. Однако не это сейчас являлось важным. Он должен был сделать выбор. Его путь зависел от его решения. И куда бы его ни подталкивали, принять это решение никто за него не мог. Не эта женщина. Не кто-либо другой. Только он.
Кати плотно сжала губы, готовя ответ, но Марта опередила ее.
– Что мы с этой фифой церемонимся так? – шагнула она вперед, касаясь плечом подруги. – Давно пора гнать ее грязной метлой из нашего города! Это Кати у нас слишком обходительная, а я сейчас так наподдам, что только ее перьевые комки в разные стороны полетят, и на возраст почтенный не посмотрю!
Узкие красивые губы незваной гостьи дернулись в презрительной улыбке.
– Остынь, женщина-воительница, ты лет на тысячу с рождением промахнулась. Чем ты там занимаешься? В сфере услуг? Ну вот и прислуживай. А я как-нибудь загляну в твое заведеньице кофе попить. У меня еще есть незаконченные дела в вашем городишке, – и она плавно взмахнула ресницами, снова переводя взгляд на Рона, который возвышался за остальными. Их глаза встретились.
Рон молчал, удерживая ее взгляд через сизый столб дыма, все еще тянувшегося из горшка.
– Ну, что? Пойдешь со мной, мужчина? – обратилась она к нему.
Шарима, возмущенно втянув ноздрями воздух, уже готова была ринуться на негодяйку, выцарапать глазищи ее бесстыжие, выдрать волосы ей все, да пусть кто угодно она там!
В воздухе прозвучал четкий голос Рона:
– Нет.
Женщина в облачении удушливого дыма сузила глаза.
– Не пойду я с тобой, Иштар, – теперь, наконец, несмотря на туман вокруг, туман в его голове окончательно рассеялся, и вспомнил он, как называли в древнем Аккаде и Вавилоне вечернюю звезду.