Лиза вдруг вскакивает с меня как ошпаренная, оставляя легкий флер конфетных духов и болезненную неудовлетворенность.
— Да чтоб тебя! Все, поехали!
Разозлившись сам на себя, а заодно на Макарского с его специфическими заказами, я засовываю ногу в ботинок, не завязывая шнурки. Хватаю тулуп, цокаю Снежку, и он тут же делает стойку.
— Мама, соболя забыли! — взволнованно кричит Никита, подрываясь с места. — Я его сейчас заберу!
Не долго думая, он юркает за печку, где все это время дрожит и рычит пуховая задница.
Безбашенный, как мать!
— Не трогай! Укусит, — вопит Лиза.
— Фу! — командую по привычке.
Никита игнорирует нас обоих, пытается поймать пищащего в панике зверька за хвост, но лихорадочно рассекает ладошками воздух, когда тот забивается глубже. Зато Снежок мой приказ слышит, но понимает по — своему — и спешит научить своего новообретенного собрата хозяину служить. С тихим рычанием он клацает зубами, хватая Никиту за свитер, и со всей дури тащит его ко мне.
— Э — э-э, ты чо? Фу — у, — возмущается он и скользит по деревянному полу, размахивая руками и ногами.
Я поднимаю пацана на руки и прижимаю к себе, усадив на локоть. Худой и легкий, как пушинка.
— Никита, нельзя так, — подлетает к нам Лиза, поглаживая сына по спине. — Ты в порядке?
— Дядя Леший, а как же соболь? — шмыгает он жалобно, вытирая рукавом нос.
Пока размышляю, отругать его или пожалеть, в домике происходит какое — то звериное сумасшествие. Хаски, решив, что обидели человеческого «щенка», бежит мстить за него.
— Снежок, твою дивизию, — глотаю ругательства и морщусь от грохота.
Соболь, не желающий умирать молодым, без боя не сдается. Маленький, но гордый зверек выпрыгивает из — за камина, совершает кульбит в воздухе и, воспользовавшись эффектом неожиданности, уклоняется от пасти пса. Каким — то образом карабкается на полки — и начинает бешено носиться по ним, смахивая все мои настойки, которые мирно ждали Макарского.
Разрушительная соболиная мощь усиливается красным свитером, который обкрутился рукавом вокруг его пушистого тельца и шлейфом стелется следом.
Полки складываются по принципу домино, на пол скатываются последние склянки и разбиваются вдребезги, выпуская спиртовые пары. Зверек успевает слететь со стены до того, как его придавит арсеналом мужской силы. Он мечется, наворачивает круги в опасной близости от открытого огня — и второй рукав кофты вдруг загорается.
Теперь он настоящий бунтарь. С полыхающим революционным флагом.
— Да стой ты, боже, — сокрушается Лиза и по — матерински бережно ловит соболя за шкирку, срывая с него свой свитер и отбрасывая в сторону.
Снежок садится у моих ног, делая вид, что не участвовал во всей этой вакханалии. Никита затихает, обняв меня. Вместе мы растерянно наблюдаем, как посередине сторожки образуется локальный пожар, будто ведьмы шабаш устроили.
— Так, я все потушу, — успокаивает меня рыжая, и где — то в глубине души я понимаю, что это начало конца.
— Не вздумай! — рявкаю грозно, когда Лиза не глядя накрывает тлеющую кучку кашемира первым, что попадается под шальную руку…
Пуховик, а это, как назло, оказался именно он, ярко вспыхивает. Пламя стремительно распространяется по сжатому, захламленному помещению. Оранжево — алые языки попадают на разлитую настойку и скачут по осколкам.
Когда я предлагал сжечь колдунью, то не ожидал, что она разведет огонь прямо в моей сторожке.
— Тебя кто этому учил, дурында московская! За что ты на мою голову, ненормальная!
Я грубо дергаю Лизу за локоть и оттаскиваю ее вместе с адским соболем от очага, при этом не отпуская Никиту, который вцепился в мою шею мертвой хваткой.
Файер — шоу набирает обороты.
Залитая алкоголем медвежья шкура вспыхивает как по щелчку зажигалки. Огонь перекидывается на сухие дрова, жадно облизывает бревенчатые стены.
Гори — гори ясно….
Где же я так нагрешил?
Глава 10
Лиза
— Дядя Леший расстроился, наверное, — участливо вздыхает Никитка, высунувшись из открытой двери внедорожника.
— Не то слово, — цежу сквозь плотно стиснутые зубы, исподлобья поглядываю на зарево пожара и кутаюсь в большеразмерный тулуп Тихона, в который он меня собственными лапищами упаковал, когда сгорел мой пуховик. Точнее, я его спалила. Вместе со сторожкой. — Он меня прибьет, — тихо бубню, уткнувшись замерзшим носом в широкий, меховой воротник, что пахнет овчиной, порохом и диким, неодомашненным мужиком.
Сын послушно сидит бочком на пассажирском месте, свесив ноги и нервно болтая ими в воздухе. Между огромными колесами, оставляя следы лап на снегу, важно патрулирует территорию Снежок, которому было жестко приказано: «Охранять!». Из багажника обиженно рычит соболь — в салон Тихон его не пустил, а я не рискнула спорить. По злому, метающему молнии взгляду прочитала, что если скажу хоть слово против, то сама побегу следом за машиной.
— Не — е — е, он большой и добрый. Пожалеет.
— Уже пожалел… о нашей встрече, — обреченно шепчу, покосившись на обнаженного по пояс хозяина тайги, который провожает свою хижину в последний путь.
Дикарь в бешенстве. И я не могу его осуждать.
Неловко получилось. Недружественно.
— Мам, а вдруг он простудится и кашлять будет? — с укором цокает Никитка. Давит на совесть, которая и так уже сгрызла меня изнутри, а сейчас обгладывает кости.
Что я могу сделать, если даже подойти к нему боюсь? Со стороны наблюдаю за результатом своей хронической невезучести. Плакать хочется, как будто это мой дом превратился в пепелище.
Вой сирен стоит в ушах, прибывшая на место пожарная бригада без особого энтузиазма тушит обугленные бревна, а местный участковый в панике носится вокруг, видимо, переживая за утраченный эликсир мужской силы. Чужая жена на неопределенный срок останется недолюбленной, зато меня, судя по всему, после этого инцидента вылюбят по полной. В самом плохом смысле слова.
— Ты прав, сынок, я попробую уговорить его сесть в машину, — неуверенно топчусь по снегу, не отрывая глаз от разъяренного Дикарева. Собираюсь с духом, чтобы подойти ближе.
Мрачный сгусток негатива. Медведь без берлоги.
Богатырь после нашествия монголо — татарского ига.
Он стоит к нам спиной, будто высеченный из камня. Плечи грузно поднимаются и опускаются в такт тяжелому, свирепому дыханию, литые мышцы зловеще перекатываются под лунным светом, кулаки судорожно сжимаются до хруста костяшек. Вдоль позвоночника по грубой блестящей коже, несмотря на лютый мороз, стекают капельки пота.
Я несильна в мужском организме, но меня терзают смутные подозрения, что с ним не все в порядке. Не знаю, чем он думал, когда хлебал свою