Эпилог
Катя на балконе
Москва. Ночь на 17 июня
Кате не спится, и она выходит на балкон. Там едва хватает места, чтобы уместиться человеку. Маша, обустраивая жилье, снесла на балкон все барахло, которое духу не хватило выкинуть. А когда в доме появился Логинов, они вдвоем вытащили тяжеленное старое кресло. Катя дала этому существу имя «чемодан с пылью» и опасалась его. В Германии они с матерью долго боролись с ее аллергией.
Но нынешней ночью даже в этой лавке старьевщика пахнет свежестью, и девочке хорошо. Даже курить не тянет, а хочется просто жить. И звезды видны. Ей было счастливо. Она понятия не имеет, отчего. Какая разница! Мать дома, папа тоже где-то неподалеку, прячется на чьей-то дачке. Папа молодец. Чем молодец? Какая разница! Крутого пса приручил. А собаки не ошибаются. И пишет клево, кул. Все ей понятно, что он написал. Здорово это, что, ничего не зная, она все поняла про эту ленту, у которой одна сторона, про Геббельса, про один берег у реки времени, на котором они глядят в воду вместе с папой. Она даже сама изобразила, вырезала из бумаги, склеила полоску Мебиуса, соединила на ней две точки, как описал отец. Совпало! И про странный взгляд отца, на нее обращенный, она чувствует на себе до сих пор и тоже, тоже поняла. Так поняла, что ощутила себя и юной, и взрослой, то есть на многое-многое способной, только осталось открыть, на что именно.
Накануне, ночью, она так же бдела на балконе, как вдруг перед ее глазами возникло видение, которое она попыталась смахнуть, отогнать, как дерзкую ласточку, и даже рукой двинула неловко, чиркнула по креслу, ошкрябалась. Зажмурилась, снова растворила глаза в ночь, на двор, на листву клена, посеребренную луной. Но видение вернулось. Ракета врезается в этот двор. Она не разорвалась, не принесла ущерба, она воткнулась в асфальт и торчит там. Катя растерялась. Испугалась. И призвала свои силы, своих союзников. Кого? Седого. Да, Седого. И Рафа. И еще Логинова. Три богатыря. Когда-то ей папа читал сказку. Книга была с красивыми картинками. Камень, богатыри на конях, лес, где дерево вот так же серебрилось. Месяц. Развилка… Союзники явились и выручили ее, так что видение оставило ее. Тогда она пошла спать, и все равно ей было не по себе, за каждым шорохом мерещилась опасность. Потом Катя догадалась, в чем дело. Как в Кельне русские немки говорили – заангстилась[176], ведь назавтра поутру придет оценка за экзамен по русскому. За Пушкина прилетит расплата. Вот отчего волнение. Отец говорил, что волнуешься, когда совесть не чиста. Можно подумать, он ни разу не волновался без всякой совести. Хотя ясное дело, поучал, как умел. Лучше, чем никак…
А теперь – не вчера. Теперь ей счастливо. Да, ей счастливо, у нее все прекрасно. Она – жива. За экзамен – трояк, ровно полтинник баллов, не пара. Но не в оценке суть. Здесь у них всех – война, у них беда на беде. Она их понимает. Она даже участвует. А она – счастлива. Еще там, в Дурмании, в ужасном ее прошлом, отец требовал от нее читать, заставлял читать про молодых женщин в любви. Про Татьяну – ну с ней еще ничего, с ней понятное дело. Хотела остаться верна старику-ветерану – уважуха. Типа, Седому. Пушкин – уважуха. Зря она на него крысилась. Энгрилась. Нет, крысилась. Все Герман Палыч, он замутил. Больше не поедет к нему. Мутила… Да, Татьяне – респект. Но Наташа Ростова – бэ. Они все писают от восторга из-за того, что она, типа, женственность, что она и есть – любовь. Она, типа, была юной птицей женского счастья. Vonwegen[177]. Чушь. Не требуется для счастья никакой любви. Что-то совсем другое требуется, и это что-то в ней сегодня пробудилось, чирикнуло, что оно есть, и теперь не дает спать, зато дает жить. Здорово, что война. Без нее могло и не чирикнуть.
Так ей даже не думается, так ей дышится. А еще подумалось девочке о Логинове и матери. Только ничего не придумалось. Сложно у них, у взрослых, и незачем к ним спешить. Логинов уже почти неделю не появляется, мать запереживала. А ей, Кате, как раз все ясно. Ну, ясно, и все. Ясно – как взрослой. Что тут еще объяснять! У него тоже война, он – мужчина из прошлого, нормальный такой, даже героический. Матери по фигуре. Дядя. Как у него сынок такой нудный вышел? Так бывает, мать папе часто говорила, что природа на детях отдыхает. Это про нее, про Катю, когда она тупила. Ой, тупила! Красс. Страна Дурмания… И Седой тоже классный дядька. И Георгич, который пьет с папой. Нет, он поправит: не пьет, а вы-пи-вает. Выпивает с батей. Он, пожалуй, даже класснее Логинова. Чем? Потеплее? Катя не умеет этого объяснить… Да и зачем все объяснять, объяснять… Все классно. Все – на одной стороне реки. Счастливо! Каникулы!
Продолжение следует.
Москва – Великий Новгород, 2024–2025
Примечания
1
Речь идет о книге первой – «Кабул – Кавказ» и книге второй – «Кабул – Нью-Йорк» в трилогии «Век смертника». В этих книгах рассказано о том, как четыре опытных диверсанта из Афганистана – Черный Саат, Керим Пустынник, Мухаммад Профессор и Карат из числа сторонников Великого Воина Ислама Зии Хана Назари – через территорию России попадают в городок Фрехен возле Кельна. Это происходит в 2000 году, но их цель – совершить в 2006 году, во время футбольного чемпионата мира, колоссальный теракт, способный потрясти и изменить мир. Отставного полковника спецназа КГБ СССР Андрея Андреевича Миронова, его афганского друга Куроя из близкого окружения Льва Панджшера и более молодых знакомых Миронова – московского писателя Игоря Балашова, московскую же журналистку Машу Войтович и ее кельнскую подругу Уту Гайст, а также востоковеда и политического обозревателя Владимира Логинова судьба выводит на след террористов. Но после теракта 11 сентября 2001 года в США Миронов и его знакомые сами становятся объектами разработки спецслужб сразу в нескольких странах. Немалую, хотя и случайную роль в этом сыграло неосторожное интервью, которое у Балашова взял репортер Паша Кеглер. В результате сам Кеглер оказывается в туркменской тюрьме, Логинов попадает в Афганистан, Балашов и Войтович оседают в Германии, Миронов погибает вместе с куратором группы