Когда, наконец, испытание закончилось, Хамид обратился к Чеченцу:
– Дружище, а почему Рада?
– Потому что моя машина в отличие от русских знает, что первым Адамом был Укр. А собрание Укров – это Рада. Я думаю, так это сработало. А, может, иначе. Кто ее знает, что там, в ее мозгах. Одно в ней плохо – ей деньги не нужны. Только электричество ей подавай. Зато жрет его, как голодный дейханин, дорвавшийся в чайхоне до копеечного плова.
– Да, классно, ребята, все это классно. Как вам это, уважаемый Профессор? Впечатляет? Вы же скоро найдете неисчерпаемый источник электричества, устат? Или нет? Аллаху ведь нипочем закон Карно!
Мухаммад прикрыл веки в знак согласия. Да, впечатляет. А что дальше? Ведь так же эти ребята сконструируют пуштоуйгура и направят на Китай или… Или? Стоп!
Его поразило, что ответ на вопрос, который он многократно задавал себе, может быть прост. Чем обязаны они с Саатом своим освобождением и возвышением? А не тем ли, что вот этот конструктор поручит или уже поручил рыжебородому мерзавцу создать из них с Саатом, как из образцов, из носителей генов, опытов и привычек, прототип нового народа для новой войны?
И, словно подтверждая эту его догадку, Хамид с холодной улыбкой поинтересовался:
– А как вы полагаете, Профессор, немцы – подходящий материал, чтобы собрать комбинацию из борца за демократию, свободу выбирать пол, за спасение климата и из потомка Зигфрида? Из вот таких двух профилей? Я ненавижу, но уважаю Вагнера. Мне больно смотреть, что происходит с великим европейским народом. Сумрачный германский гений. Знаете, кто такой Зигфрид? А Вагнер? Вы же много с немцами работаете. И долго были в тюрьме в «Оссендорфе». Я слышал, там большая библиотека, и вы давали заявки на книги по истории Германии. Хотя чаще вы интересовались инженерией и естественными дисциплинами. Возможно, тюрьма сделала вас самым образованным человеком Афганистана, Профессор. Что ж, многие советские конструкторы и ученые в горбачевские годы делились своими историями, из которых следовало, что их главные университеты состоялись в сталинских лагерях. Так как, можно?
Мухаммад, конечно, понял, что гость демонстрирует свою осведомленность о нем. Соперничает с Клагевитцем? Хочет перевербовать?
– А зачем нам нужен такой немец? И как придуманный прототип перенести в мозг и в сердце живого человека? – в ответ спросил он. Да, ему не безразлично, что происходит на его глазах по прихоти или по плану гостя. Он силился понять, как от прототипа, по заданным профилям, от иллюзии или, как это определяет укоренившийся англицизм, от виртуального создания – от прототипа псковоновгородца или укропуштуна, или зеленого исламиста-смертника, или еще кого-то Хамид с Чеченцем вознамерились перейти к производству реальных людей? Как они скрестят неведомых им новгородцев с псковичами, зигфридов с нынешними энди и оливерами? А если мухаммадов и саатов с радами и с украми? Как? По нему видно, что он уверен во владении инженерией этого «как». Вот что сулит глубокое беспокойство старому сердцу.
Хамид не задержался с ответом:
– Это просто, хотя кажется сложным. История человечества – это история противоречий, и мы ее хорошо изучили. Нет двух людей без противоречий. Адам и Ева – это уже противоречие. Мать и сын – это уже противоречие. А если есть противоречие – то есть простой способ разделить. Мы сумели из прежних немцев сделать нынешних слабаков, но на это ушли годы и две войны. А для того чтобы из русских украинцев сделать антирусских – потребовались только годы, и не так уж много лет. Но теперь мы усовершествовали технологии, мы не только умеем быстро разбирать представления людей о самих себе и об их общностях на части. Мы уже умеем собирать из частей конструкции. Вы, устат, даже не представляете себе, как легко транслировать на живую массу тех же псковичей новое представление о себе, если созданы прототип, формирующий миф и прямой канал трансляции… Но вы только в начале пути, уважаемый Саат поможет вам убедиться в этом и овладеть инженерной частью дела. Так ведь? Кстати, Профессор, сам человеческий материал стал более податлив и хрупок. Это уже не мягкая красная глина, Профессор, это пенопласт. А новый «зеленый Зигфрид» нам пригодится, если Укр слишком зазнается… Вам доступен смысл моего ответа? – обратился к Мухаммаду Хамид, при этом выразительно глядя на Чеченца.
Тут Мухаммада поддержал Саат. Ему надоело, что гость ведет себя уж больно по-хозяйски.
– Довольно про немцев. Поведай нам о цели твоего приезда, чтобы мы не тратили золота времени на пустые слова о выходцах из земли безбожников и геев. Скоро само солнце соберется на покой, а мы не знаем, что хотят сообщить нам наши друзья в Кветте.
Хамид не стал лезть на рожон с немцами. Ничего, еще успеет прощупать и поворочить на вертеле этого Профессора.
– Твоя правда, опять и снова твоя правда, мудрейший Саат. Но ты же простишь меня за мое любопытство? Друзья в Кветте испытывают едва ли не большее любопытство к работе, которую делаете вы в Кундузе, чем я. И не праздное любопытство. Очень скоро все, что делается, будет использовано и переменит сущности вещей. Власть – это то, что способно изменить сущности вещей. Мы с вами создаем новую, истинную власть. И с этой целью мы с вами, Саат, поутру отправимся в Кветту. Там нас ждут на совещание старейших знатных родов.
Встретив затуманенный, усталый и даже недовольный взгляд Черного Саата, которому никуда неохота ехать из расположения собственного штаба, Хамид добавил: «А вас к тому же ждут взносы от тех, кто ценит ваши заслуги и Вашу, нашу работу, устат. А еще туда прибудут генерал Джамшин и молодой Кундузи. Пришел его час оправдать надежды». В голосе гостя зазвучала стальная струна. Так говорит тот, кто знает, что ему нельзя отказать.
Абдусалама одного привезли в тот самый лагерь под Кветтой, где он получил путевку в Большую Смерть от самого Ахмада Джамшина. Поэтому он не удивился, когда увидел в шатре двух магнатов их непростого дела (так он стал называть таких выдающихся людей, людей, достигших больших высот в тайном властвовании над миром). Один из магнатов – усатый генерал пакистанской разведки по имени Ахмад Джамшин, второй – тот бородач, которой отправлял его на первое большое задание, в Москву. Он не удивился, но, верный привычке чутко следить