– Те, кто брезгует замечательными напитками, находится на низших ступенях цивилизации.
От неожиданности Сербов взял коньяк и стал изучать этикетку.
– Не утруждайтесь. Это не коньяк. Это калгановка, старый русский напиток. Ее мне выгоняют из корня калгана старообрядцы в храме на Белой площади, – пояснил Громада.
– Прямо в храме? – не сдержался Логинов.
– Пробовать будете? Калган бодрит, а у нас работа на всю ночь, или наша ставка – на прозрение, – словно прочитав недавние мысли Сербова, перескочил через иронию Логинова Андрон Владленович Громада, засучил рукава дорогой рубашки из атласной ткани и уверенным, привычным жестом раскупорил бутылку, разлил по рюмкам напиток.
Сербов с Логиновым следили за тем, как густая темная жидкость неспешно наполняет маленькие хрустальные бочонки. Владимир вспомнил о Миронове. Реинкарнация? Все, что угодно, можно спутать со всем, чем угодно, но слова про напитки и низшие ступени цивилизации не мог бы признести никто другой. Только полковник Миронов. Как же странно устроены особые точки сложных систем в пространстве комплексных величин! Они устроены по принципу подобия. Может быть, в этом подсказка к ответу, как устроено будущее, как организована та угроза, та «украинская воронка», в которую засасывает Володю Логинова и родину, на которую он вернулся и из которой, сам того не ведая, но повинуясь могучему афганскому инстинкту самосохранения, пытается выгрести его сын.
Логинов, забыв о приличиях, в одиночку выпил калгановки и высказал то, что воскресло в памяти – то, что он сам очень давно назвал мироновщиной.
– Мы в прошлый раз у Балашовой собирали пазл, и нам не хватило принципа сборки. Мы собирали пазл при заведомой нехватке картонок. А если узнать образ подобия, то все сможет стать проще…
– Что ты имеешь в виду, конкретнее?
Сербов тоже пригубил, а затем до дна выпил самогона.
– Конкретнее тебе сначала про подобие скажу, вас такому не учат.
– Он имеет в виду, что в малом мы можем увидеть весь образ замысла. Надо только сообразить или угадать, что взять за малое… Говорите, Володя, очень интересно, – подначил или поддержал Громада. Сам он калгановки даже не пригубил, но гостям обновил. И Логинова, с глубокой усталости духовной, настоящей, истинной усталости, от усталости одиночества – от такой усталости его прорвало.
– Надо увидеть, как и чего хочет больше всего враг. Мой покойный старший товарищ (произнеся это слово, Логинов сам чуть не поперхнулся, с каких пор он зачислил Миронова в свои товарищи?) всегда предлагал начинать с ближнего, с реальности, данной нам в ощущениях, и с ее связи с потусторонними антимарксистскими силами.
– То есть с Пушкина, так я понимаю?! Не ищи зайца в чаще, он на опушке сидит? – энергично перехватил его мысль Громада и… рассмеялся, потер руки.
– Возможно, – отчего-то смутился от такого заострения Логинов, хотя после того, как это было произнесено Громадой, самому стало очевидно, что иначе и понять-то его мысль было сегодня невозможно.
А Громада продолжил:
– То есть давайте выстроим образ мыследействия врага на примере, где мы многое знаем, а дальше экстраполируем на все, что происходило и происходит, так? И прокатаем уже прошлое обратной связью?
Сербов, казалось, еще сомневался, что все может разрешиться таким образом. Конечно, ем умешала мысль о том, как он стал бы прокатывать и закатывать эдакое своему начальству. К тому же его беспокоило, когда же резкий профессор вспомнит о том, что рюмки гостей опустели. Но и в нем затеплилась надежда, что с помощью Логинова, этого нахального европейца, который позволяет себе опрокинуть рюмку в одиночку, профессор нащупает хребет заговора… Было бы здорово, если бы ключиком стал именно Пушкин и Сербов «умыл» бы жену. Так что важнее, Пушкин или ужин, дорогая моя культурная столица?
Громада словно прочел мысли Сербова и обратился к Логинову:
– Метафизика вас, Володя, поддерживает. Пушкин поможет справиться с адом – это не просто символично, это сущностно верно. Если он – тот русский гений, которому было дано создавать высокосвязанные, цельные духовные сущности из простых слов, то способы разрушения его гения и цели его разрушения – это и есть способы и цели уничтожения русской гениальности. Вы так предлагаете посмотреть на течение вещей нашей истории?
Логинов кивнул. Возможно. Хотя так бы он не сформулировал. Ему проще про особые точки. Хотя сами слова про течение вещей истории ему пришлись по душе. Если они текут, то их нельзя подкрутить отверткой в прошлом так, как пытается сделать некто, пробравшись инструментом в облике узбечки к сознанию Мирвайса… Текущее как перекрутить? Только осушить до конца или хотя бы превратить в болото.
А Громада посерьезнел, отодвинул бутылки на самый край стола, так что тронь – рухнут на пол, и положил на столешницу широкий лист бумаги. «Пишем заново. Только про убийство Пушкина. Все, что имеем – пишем. Ищем сверхзадачу и сверхмеханизм. Потому что замысел убить Пушкина родится у того, кто смог возомнить себя сильнее Бога. Это не фраза. Это то, что я понял. Это механизм, который должен быть сильнее Бога. Это Великий инквизитор в квадрате. Все, что связано с вертикалью духа, переводится в плоскость, где предлагается плоская свобода. Плоскость свобод. Для движений по плоскости свобод требуется энергия. Это энергия расщепления. Вот и стихи пушкинские они дробят, дробят цельное на куски – я много в пабликах начитал этих антипушкинистов. Суть – в расщеплении, высвобождающем радикалы, в противовес созданию сущностей из слов».
– Это есть, но это самый нижний слой. Паблики – это туфта, прикрытие. Тут другое – они создали закрытые чаты по всей России и шире, и все по разным профилям, и умеют там реально дрессировать бультерьеров. Сейчас дали фас на Пушкина. Для проверки вроде безобидная дурь. И для отчетности, мы такие штуки проходили. Но завтра – на другого будет фас, – возразил Сербов.
– Вот, записываем. Заносим в лист ожиданий. Отлично, Аркадий, отлично.
И Громада подробно заново расспросил Сербова, что там он и его ребята обнаружили, а Логинова – о Кате. Его жесткий карандаш уверенно и свободно бегал по мелованному листу, а иногда взметался вверх, к уху, и замирал там в ожидании