Сердце Логинова томилось за сына. Уже оно, его сердце, готово было бы смириться с Гонконгом, с разлукой, с утратой той связи, которая тянулась через его мальчика к его матери, к памяти о ней и о собственной долгой жизни, похожей на бусы, где на леску нанизаны и подвиги, и долгие дороги, и красота абсолютная, алмазная, и твердые графитовые лифты в космосы земли, ведущие к красоте. Сердце томилось теперь именно за сына, потому что не верит отец в его Гонконг. И как быть? Отчего ему, его сердцу, понятнее, как быть с подростковой, взбалмошной, дурной и не своей Катей, чем с деловым, рациональным, уважительным Мирвайсом? С ней, по закону парадокса, наметилась гибкая, как леска, связь, а жесткую, казалось, незыблемую, стальную сцепку с Мирвайсом каким-то своим кайлом, предварительно обработав абсолютным холодом, азотом, расколола узбечка Чолпон. Трагедия, когда в один миг теряется подобие…
Мысли Логинова завертелись вокруг очень личного, как комарики над горячечным затылком. И жалили, жалили, жалили.
И тут его отвлек силуэт человека, который издалека, быстрым шагом приближался ко двору. Ошибки быть не могло. К Громаде уверенным шагом тренированного мужчины торопился Сербов.
Аркадий ни за что не покинул бы свои покои вечером по своей воле, если бы не жена. Вошедшее в моду выражение «она меня выбесила» точно описало бы то состояние, в которое его привели слова о том, что он якобы стал плохо слышать. Белая кость московская, мать ее. Откуда такое высокомерие? Он хорошо слышит… Даже слишком хорошо.
Сербов как раз вел разговор с Громадой, а говорить с этим ученым-переучеными резко мыслящим человеком ему непросто, это требует от него напряжения. Он опасается ляпнуть что-то глупое, показать себя профаном или пропустить нечто важное. Этот профессор мыслит так резко, как он умеет запустить кулак или ребро ладони… Да, Сербов вел разговор с профессором, и он не стал бы звонить тому ни за что, а вечером – и подавно, если бы на то не нашлось у него очень серьезной причины, если бы его профессиональный и гражданский, да-да, гражданский долг, долги, целых два долга, не потребовали совета именно резкого профессора. Даже не совета, совета мало – а прозрения. Сербову уже мерещилась связь между различными событиями, оставившими следы, ведущие в логово огромного заговора, но стоит ему приблизить глаз к следу, и он исчезает. Будто он из иной материи, с которой Аркадию Сербову еще не доводилось иметь дело… Это раздражало. Ему даже вспомнилась строфа, которую нередко произносила жена в кругу своих приятельниц и приятелей. С придыханием произносила: «Чтобы розовой крови связь, // Этих сухоньких трав звон, // Уворованная, нашлась»[172]. Не понимал он про сухонькие травы, а теперь понял, что худенькая связь крови – это то, чего он как раз не может обнаружить, выявить. Но наверняка сможет вычленить резкий профессор. И он в сердцах предложил Громаде приехать, черт с ним, с вечером. А про себя, конечно, подумал, что пусть задумается женщина о муже, когда обнаружит, что его нет. Да, так подумал Аркадий Сербов, в который раз позабыв простое, банальное правило, гласящее, что женщина не относится к собственным словам, произнесенным в ссоре с мужчиной, как к мыслям, она относится к ним как к почтальонам чувств. О почтальонах не думают, отправляя письма. Почтальоны разлетелись, и незачем их ждать обратно.
Итак, Аркадий шел к Громаде, а наткнулся на Логинова, который со скамеечки поднялся ему навстречу. Это было неприятно, ни к чему. Что он здесь потерял, почему он снова тут как тут, когда это он, Аркадий Сербов, должен с помощью резкого профессора вскрыть заговор на всю его глубину? Прежние подозрения в отношении парочки Логинов – Балашов поднялись в нем. Профессия Сербова исключала доверчивость, а такая роскошь, как полное доверие, непозволительна даже к самому себе, по крайней мере после открытия подсознания и возможности существования в одном и каждом субъекте нескольких сущностей. Раздерганный, Сербов даже не протянул Логинову руки. Тот не остался в долгу и убрал руки в карманы.
– К профессору на прием? – ехидно поинтересовался Владимир.
– А вы уже пролечились? – парировал Сербов.
Мужчины посмотрели друг на друга без приязни. Опыт, однако, обоим подсказал: либо нормальная ссора, либо лучше шуткой снять напряжение, иначе выйдет глупо, как в детсткой присказке про баранов, встретившихся на мосту. Первым среагировал Сербов:
– Сегодня был на дуэли Пушкина, пришел поделиться.
Логинов принял жест:
– Вот как? Все-таки Пушкин? А ты орал на Балашова… Я тоже здесь из-за Пушкина.
– А хамить мне не надо. Я был в обществе любителей Дантеса. Пошли тогда?
– Пошли. Я только подъехал. Или купить что-то горячительное, чтобы не с пустыми руками? У профессора может не оказаться.
– Он не произвел на меня впечатления аскета.
– Максимум, вино.
– Уверен, что есть коньяк, – возразил Сербов, уже готовый предложить пари, но передумал и согласился: – Вон «Лента», можем взять приличный виски.
Пошли в «Ленту», там снова поспорили, что взять и кто будет платить. Каждый настаивал на своем кошельке. В конце концов продавщица на кассе, юморная тетка из Приднестровья, предложила взять две бутылки, каждому по своей. Согласились. Спор успокоил обоих, точнее, выровнял. К Громаде