– Что он? – обратилась Катя к отцу.
– Это не на полсигаретки сюжет. Это не собака, это… – задумчиво произнес хозяин. Катя увидела на столе бутыль с мутной жидкостью. А характерного запаха от хозяина не ощутила.
– Ты скажи, что тебя сюда на такси привело? Что случилось? – перебил его Балашов.
Хозяин придвинул Кате табурет. Она села поближе к собаке. Та улеглась, мордой ей в ноги, и принялась слушать, видимо, ожидая, что речь люди поведут именно о ней.
«Ладно, – решила гостья, – их сюжет на четырех не убежит, а мой – важный, он – о двуногих, одноногих, безногих, не дай бог». И, сбиваясь с одного на другое, взялась за рассказ и о жене, оставившей сына, и о замученном волонтере, и о полицейских, не пустивших к памятнику, и об экзамене, о Германии, которая ей ни разу не родина.
Ее слушали. Отец – покачивая головой. Хозяин – без усмешки, серьезно, как слушал бы ее Седой, если бы выслушал нынче. Она излагала, часто с трудом, долго подбирая русские слова, а то и, не найдя, заменяла их немецкими. Тогда Балашов переводил хозяину. Для них, двух взрослых дядек, слушать ее было тягостно, но они набрались терпения. И ни разу не налили из бутыли. Когда она поставила точку и выдохнула в изнеможении и в ожидании, что же скажет отец, согласится ли вместе с ней взять ребенка, хозяин строго, даже жестко спросил:
– А «Капитанскую дочку» ты прочитала? И «Метель» читала? А «Выстрел?»
– А при чем тут? – растерялась Катя. Собака повела ушами.
– При том. Как тебя к русскому ребенку допустить, если ты на Пушкина полезла? У тебя отец – писатель.
– Стой, стой, что ты на нее набросился, – попытался вмешаться Балашов, но хозяин оборвал его командирским жестом руки и продолжил свою нотацию громко:
– А потому что! К памятнику они пошли Пушкина свергать… Да за эти памятники у нас парни гибнут. И гибли в ту войну. Думаешь, сидеть с ребенком надо, чтобы он не ушибся и не обгадился? Ребенок должен человеком вырасти, а тот, кто рядом, – тот и образ. Как твой батя говорит, по образу и подобию. Так-то. И не вздумай обидеться на старого бывшего полковника. А то уже надулась, как мышонок на крупу.
Кате показалось, что хозяин, когда ему пришлось напрягать глотку, слегка подрагивает плечом и щека его дергается. Такое наблюдение неведомым образом примирило ее с досадными упреками. Шваб же посматривал на нее тем особенным овчарочьим взглядом снизу вверх, одновременно и просящим того, что невозможно дать в полной мере, и таким сочувствующим, на какой люди не способны, только если самые родные. Девочка погладила его с вытянутой руки. Если что хорошее она и запомнила о Германии, так это повышенная, даже экзальтированная, чувственная любовь к животным у немок.
– Можно его покормить?
– Обойдется. Он тут нам бойкот решил объявить. Решил, что он тут будет хозяином, по привычке. А он – рядовой, это я…
– Знаю, вы – полковник.
– Да, в отставке. А отец твой – генерал. Литературный генерал. Ты его-то читала? Нет? Вот-вот, а все туда, Пушкина ворошить. С этого укры и зачинались. Хотя ты по сути наша, если так переживаешь за наших…
Шваб лизнул Катину ладонь.
– Конечно, понял, где тут слабое звено. Умный немец пошел, сообразительный. Но у нас будет слушаться, как Лефорт Петра.
– Лефорт не был немцем, – тихо уточнил Игорь.
– Все они немцы были. Немые без русского. А ты говоришь, зачем Пушкин! Без языка нет власти, ничего нет.
– Так что с собакой-то? – прервала Катя разговор взрослых, который грозил уже отдалиться от нее.
Балашов приготовился ответить обстоятельно на вопрос, но снова его ограничил хозяин. Катя ему такую кличку и присвоила – Хозяин. Нет, не кличку, а позывной.
– Нет уж. Давай-ка, девушка, садись-ка за батин компьютер и читай. Батя твой описал этого непослушника, так что напрягись. А там поговорим. А я тебе сладеньким вареньицем поощрю…
– Я не люблю сладкое, – возразила Катя. Ей перспектива что-то читать, да еще под нажимом, никак не льстила.
– Еще не написал, а только набросал. Я же тебе дал черновик просмотреть, так сказать, как соавтору. С твоих же слов пишу. Это, Катенька, собака добровольца, который сейчас туда уехал. То есть не собака.
– Как не собака?
– Это пес. А Георгич – его бывший командир…
– Пса?
– Добровольца. Сам на фронт, пса оставил Георгичу, а Шваб не согласен.
– Вот ты точно это слово подобрал, как отвертку под винтик на М2. Он не согласен. Я тоже не согласен, я тоже со многим не согласен… С Генштабом не согласен, с правительством не согласен, не дело так войну вести… Горько мне! И душе неспокойно за его хозяина. Золота не собрать за такого воина, не хватит золота. Нечего на такую войну, с таким тылом и с такими генералами было идти, а вон его на меня бросать… Ладно, я уже давно не командир… – Георгич рубанул смуглой тяжелой ладонью воздух. – Ну так, не хотишь варенья, ясоку домашнего накропаю. Я тебе, младший сержант, из кизила поднесу. Кисленького, как твой характер. Прими от бывшего полкана и почитай, поднатужься. Ну, не хотит батя сырья тебе давать, так ты другое прочти. Во, прочти про Геббельса.
– Еще чего? Унзин[170]. Мне еще про Гитлера впарите? Пусть немцы читают. Найн[171]. Какой еще Гитлер, перекрестись три раза и сплюнь! Нет, батин Геббельс – это тоже про животное. Да еще про какое… Валентиныч, а, как?
– Там всего пара страниц, – согласился Балашов, как бы извиняясь перед дочерью за принуждение, и посмотрел на нее взглядом, который ей показался странным, непривычным. Так, словно она – взрослая, а он – нет. И от нее ждет подсказки. Не знает она такого отца, такого Балашова.
И Катя ушла в дом, села за отцовский гаджет. Читать русский ей было не легче, чем рассказать о событиях прошедшего дня, но, как ни странно, она вчиталась. Так, иногда новичка, ни разу не поднимавшегося в горы, увлечет ощущение преодоления, упирания ноги в камень, толчок, шаг, еще и еще, и вдруг откроется взгляду долина внизу, земля внизу, какой он их еще не видел. А если он не видит, то и никто так не видел… Сложносоставленное чувство сопутствовало чтению – и смущения, и торжества. Эту гору воздвиг вон тот человек, ее личный папа? А еще – любопытство.