– Папе, – огрызнулась она и развернулась спиной.
– Вы идите, мне поговорить нужно.
Логинов покачал высоко посаженной головой и вернулся в комнату, а Катя набрала номер Балашова. Тот не ответил. Тогда она зашла к Логинову, взяла его за рукав и потребовала дать адрес дачи Громады. Тот не знал. Где-то в Мытищах. «Тогда позвоните вашему Громаде». Логинов готов был пойти ей навстречу, но его отвлек Седой. У него был вид старого усталого пса, потерявшего хозяина.
– Что думаешь, «Буйному» надо сообщить?
– Думаю, нет. С «нуля» его все равно не отпустят.
– Это какой командир. Есть нормальные. Но ты прав в одном, списать не спишут, только раздергаем.
Катя силилась сообразить, о чем они. Вспомнила об отце ребенка, о бойце.
– А вы узнали, у него сестры-братья есть? – подала голос она.
Логинов с Седым переглянулись. Конечно, и руководительница центра молодежи, и они сами задались сразу таким вопросом, все уже выяснено, но то, что этот ребенок настойчиво требует своего места в общей борьбе, заслуживает… Чего? Хотя бы внимания. Седой подошел к Кате, протянул руку:
– Ну, здравствуй, товарищ.
Логинов тем временем перекидывал на ее телефон контакт Громады.
Катя на такси приехала в Мытищи. Молодой таджик или узбек, она не разбиралась, никак не мог договориться с навигатором, когда они попали в район частной застройки и стали крутиться между участками, за которыми высились внушительные строения. «Нэ, далщ нэпоэд», – отчаялся таксист и попытался высадить девочку. Та потребовала вернуть деньги. Их ей дал на поездку и обратно кто? Логинов дал. Таксист мотал головой, ругался матом. Ей стало смешно, как он матерится. «Вези давай, русских матом не напугаешь», – бог знает откуда родилась у нее фраза. И повторила ее по-немецки, добавив обязательное «аршлох». «О, немка, да?» – вдруг отозвался парень и поехал снова накручивать круги. Наконец нашли эту Ульяновскую. В общем, расстались по-приятельски. Катя осталась одна у высоких, в два ее роста, глухих металлических ворот, возле огромной лужи, в которой плавал кусок сосновой коры, похожий на лодочку. Звонка гостья не нашла, а телефон Балашова так и не отвечал всю дорогу. Она принялась тарабанить по воротам ладонями, кулаками, а когда это не помогло, прижалась спиной к ним и стала долбить пяткой. Воздух под соснами после дождя усиливает звук. Никого. Только густой лай крупной собаки неподалеку. Она села на корточки. На резкий скрип обернулась. Из ворот соседнего дома вышел человек в армейском полушубке, накинутом на тельняшку. Он показался ей знакомым. Да, он был похож на Седого. Тоже пожилой, и тоже военный. Почему? Потому что похож на Седого. Потертый, но прямой, что ли? Чуть покосившийся, но – прямой. В Германии таких не водится. Там либо прямые, либо косые и потертые.
– Девочка, клуб японских барабанщиков через дорогу, – обратился к ней человек.
– Не знаете, где Балашов?
– А ты кто будешь?
– Я есть.
– Понятно. Тогда заходь.
– А вы-то кто?
– Заплывай давай. Ты, видать, отпрыск писательский. Твой батя у меня.
Ее папа – батя? Странно звучит. «Батя» – позывной одного из друзей Седого. Он «за ленточкой». Катя пошла за человеком. Действительно, за ветками старой, высоченной сосны, на террасе, тоже высокой, поставленной на финский фундамент из крупных камней, сцепленных цементом, стоял Балашов. Он был небрит и в ватнике. Кате он показался не таким, каким она привыкла представлять отца. Походным, что ли? Таким она представляла себе туристов из тех рассказов, которыми мать ее потчевала, припоминая свои студенческие годы. Этот батя больше подходит к той задаче, ради которой она притащилась сюда… Игорь обернулся навстречу и не вполне твердым шагом стал спускаться по ступенькам к ней. Видно, давно тут сидят. Катя не любила отца пьяным, но сейчас сочла, что так даже лучше. Она и сама выпила бы, так ведь не дадут. Хозяин тем временем уверенно взошел на крыльцо и подставил табуретку. «Ей пиво можно?» – спросил у Игоря. Тот не успел ответить, как его опередила Катя. «Сегодня нужно». – «А что такое сегодня?» – «Экзамен у нее сегодня», – вспомнил Балашов. «Кватч[167]. Счас уеду», – взъелась Катя. – «Дочь твоя разбогатела, Валентиныч. Катается на таксо туда-сюда запросто так. Молодец. Как моя внучка».
– Селебрите?[168] – с ходу, с колес, вступила в бой девочка.
– Какое там. Твой батя меня лечит, что Бунин – не художник, а художник – Чехов.
– Конечно. Бунин – отличный рисовальщик, а только барин. Любовь у него – барская, печаль – барская. Не чувство, а картинка. Сравни «Солнечный удар» с чеховской «О любви», и все станет ясно. Тут карандашом черкнул – и картина, и такая жизненная дыра в сердце… Всех жаль, всего жаль, и никакой от души эдакой практической пользы… Ни в пахоте, ни в поцелуе…
– Зато какое слово! «Он помнил запах ее загара»[169]. Это как?
Балашов собрался возразить, но Катя вмешалась. С одной стороны, ее снова удивил отец. Не такой уж он нудный. Как это он энергично показал рукой – «карандашиком чиркнул, и все?» Про поцелуй опять же. Слово «пахота» было ей незнакомо, но понравилось, теплое слово… С другой стороны, какой же ерундой они здесь заняты, эти мужчины! Но ничего, она им сейчас объяснит, что есть жизнь и где она, дыра. Слов бы только хватило у нее, русских, понятных им слов.
– Я не запросто так. Там ребенок один остался, отец на войне, а я решила, что он поможет (Катя указала на отца), вместе поможем.
– Садись, делись, чей ребенок, кто на войне, где там? Я только бойца своего проводил туда, на ленту. С твоим папкой наследство его дрессируем.
Катя остановилась, еще не взойдя на крыльцо, с открытым ртом. Он еще и дрессировать кого-то может, ее Балашов?
«Кого? Немецкую овчарку. Эй, Шваб, быстро сюда». Из-за спины Балашова послышалось шевеление и появилась большая рыжая морда с черным носом и черными внимательными глазами.
– Знакомься, Шваб, вот дочь писателя. Она родилась в Германии, там, по чьей земле твои предки бегали всеми четырьмя лапами.
Балашов наклонился и потрепал большого пса по влажной лохматой холке. Пес выгнул шею, отошел, уселся в углу и отвернулся.
– Вот, скучает немец.
Катя осторожно приблизилась к Швабу, присела и погладила лоб двумя пальцами, к выемке между вибриссами. Шваб скосил на нее глаза, мол, ты еще кто такая?
– Я из Германии. Я приехала к папе. Дело есть. А ты что здесь забыл?
Шваб обратил на нее внимание. «Да, я сам не знаю, зачем сюда попал. У тебя хоть дело