– Что? – само собой вырвалось у нее короткое слово.
– Первый наш задвухсотился, – тихо посвятил ее в суть произошедшего Логинов.
– Кто?
– «Алекс». Ты могла его не запомнить. Он гуманитарку отвозил. Вот, отвез.
– Попал под «польку?» – спросила Катя бодро, еще не вместив в себя смерть, вспомнив модное тогда слово, которым назвали бесшумную польскую мину.
Логинов отвел девочку в коридор, затворил плотно дверь и пояснил, спокойно и снова тихим голосом, одними губами, что Алекс не попал под бомбу, а попал. Он попал в руки каких-то нацбатовцев, и те долго издевались над ним, они звонили его матери в Балашиху, заставили отправить им выкуп, а потом, у нее на глазах, крупным планом отрезали ему уши, еще кое-что и застрелили. Мать тоже умерла. «Вот теперь собираем на похороны. А заодно учим не держать номера близких в своем мобильнике, если уж едете со своим телефоном, а не с кнопочным, в котором два-три необходимых номера». До Кати медленно доходило то, что ей рассказал дядя Володя. Как огонь по бикфордову шнуру. А когда дошло, она заревела. Вот так: а-а-а… Логинов крепче сжал плечо.
– Это не все. Видишь вон ту женщину? Это директор Центра молодежи в Королеве. Ищет волонтеров, знаешь, для чего?
Катя перестала реветь и замотала головой. Откуда ей знать?
– Наш боец на фронте, он командует ротой спецназа. Здесь у него ребенок двухлетний. А жена взяла и ушла.
– Как ушла?
– Молча. Взяла и ушла.
– Куда?
– Какая разница, Катя? Ушла, а сын остался один. И такое бывает. Вот эта женщина его взяла себе, но у нее свои дети, а муж есть. Вот теперь решают ребята, Седой решает, сообщать парню или не надо.
– А что с ребенком?
– Не знаем. Пришла сюда, сама нашла нас, спрашивает, есть кто из знакомых, с ребенком сидеть?
С ребенком сидеть? О чем вообще говорит дядя Володя? При чем тут ребенок? Тут собирают миллионы рублей, чтобу отправлять на фронт дорогие вещи. Найдут пять копеек на сиделку. И вдруг будто это не она, а кто-то другой за нее, из нее вещает, она взялась рассказывать о том, как ходили к Пушкину. Говорила, краснела, щеки и лоб охватил жар от стыда, потому что сама знала, как не к месту ее история, ее переживание, ее мнение о прыщавых, которые вышли на деле нытиками и дерьмом. Несла тщету, как выражается Седой, но не смогла себя остановить. Такое случается и со взрослыми людьми, а у подростков – обычное дело. Логинов не знал или не помнил этого по новым чувством принял. Он наблюдал за Катей не глазами, а ладонью, лежащей на ее плече. Когда она замолчала, он сказал полувопросительно:
– Так ты определилась? Ты с прыщавыми, с Германом или с нашими?
Она пожала плечами. Она пока не думала об этом. Тогда он спросил, что с экзаменом. Тоже о Пушкине писала сочинение? Катя выдернула плечо из-под руки. Нет, писала она про путешествия. Ее путешествие – на родину, в Россию, из ненавистной фашистской Европы.
– Да, у тебя долгое путешествие, как у моего. И вот такая встреча…
Логинов сдержал вздох. На фронте дела идут скверно. Самое скверное – что продолжают воровать и шиковать. У солдат воровать, и плевать «тем» на «этих». Он рассчитывал на очистительную силу войны за правду. И вот она, настоящая война – «Седые» шлют на фронты генераторы, носки, беспилотники, сухпайки и, главное, жгуты и медикаменты, которые «те» просто воруют… Логинов никогда не скажет такого ни Маше, ни, тем паче, Мирвайсу, но зубы сжимаются, аж сводит, аж вот-вот скрошатся, и хочется кого-то прибить… При Маше особенно нельзя показывать упадок духа, она и так в смятении от того, что читает в каналах телеграма, из которых уже не вылезает, хуже шахтера в глубоком забое. Запое…
– Ты маме звонила после экзамена?
При чем тут мама? Мама сама уже сто раз звонила. Достала. Она уже не ребенок!
Катя вдруг ощутила радостное биение сердца. По-новому вспомнилось про женщину, которая ищет, кто с чужим мальчиком посидит. Может быть, вот это ее, Катина, взрослость? А что, если не на фронт, а вот так, здесь, рядом с такой женщиной? Поднять чьего-то сына, потом других!
– Пойдем, дядя Володя. Я буду сидеть с мальчиком.
– Стой. Разбежалась. Я тебя понимаю, но ты пока не думай. Доучись. Для ребенка опыт нужен, а то, не дай бог, случится что, потом себе не простишь. Успеешь послужить, мы с хохлами надолго зарубились.
Катя собралась возразить, но не нашлась, чем. А устроить каприз сейчас неуместно, это подсказало ей новое, взрослое в ней. Она растерялась. И разозлилась.
Тщета? Нет, этот мамин новый – да, правильный, но все-таки холодный он. Как он не понял, что это необходимо ей! Не ребенку, не женщине, а ей! Все-таки на свете есть и она, она, почему никто этого не замечает! Тут она вспомнила про отца. Вот что, она должна поехать к отцу. Привезти его сюда, пусть он соприкоснется с ее жизнью. Пусть они вместе помогут женщине, он же ни черта не делает, сидит где-то на даче у профессора…
Катя взяла телефон.