И вот в феврале 1942 года здесь появился один печальный генерал. Отчего печальный? Да оттого, что его в прошлом году оторвали от любимой семьи, а теперь ещё и от не менее любимой работы. В восторге подойдя к красивому величественному зданию главного корпуса санатория, окружённому множеством колонн, он прочитал белую памятную доску: «Здания построены в 1934–1937 годах по проекту профессора Военно-инженерной академии им. В.В. Куйбышева Владимира Петровича Апышкова 1871–1939».
Войдя внутрь, он оказался в мире страданий. Всюду стояли койки с перебинтованными людьми, между коек расхаживали на костылях те, кто уже мог вставать, и тоже забинтованные. Кто-то стонал, кто-то звал медсестру, и Драчёву сделалось очень стыдно, что он не раненый, а всего лишь гипертоник, прибыл сюда на излечение. Но делать нечего, смирился со своим стыдом.
Поселили его в двухместном номере с узкими кроватями, но зато в каждой комнате письменные столы с зелёными лампами, по два стула, на стенах репродукции картин – конечно же портрет Сталина, художник Герасимов, самохваловская «Советская физкультура», «Эстафета» Дейнеки и всеми любимая девушка в футболке, чёрные и белые полосы, тоже Самохвалова. Всё такое радостное, заряжающее бодростью. Полюбовался, и считай, уже на треть выздоровел.
Выдали санаторную одежду – белую мягкую сорочку и пижаму тёмно-синего цвета, чтобы ничто не напоминало о прежней жизни, полной забот и волнений. Дали и коричневые кожаные тапочки. Не успел освоиться на новом месте жительства, вызвали на осмотр. Измерили давление, сделали кардиограмму, флюорографию, рентген черепа, взяли кровь из вены, доктор Чайкин, лет семидесяти, простукал и прощупал всё его тело.
– Ну что же, генерал, – сказал он, тяжко вздохнув, – налицо сильное переутомление, гипертония, но в целом организм ваш вполне пригоден к использованию. Малость починим, и – в строй. Гирудотерапию переносите?
– Это что такое?
– Пиявки.
– А надо?
– Неплохо бы пройти два-три сеанса. Разжижает кровь и понижает давление. Вы на сколько к нам поступили?
– На две недели. Просил уменьшить до пяти дней, но строго приказали.
– И правильно приказали. С гипертонией не шутят. Трудно, знаете ли, предугадать, как она поведёт себя… Пиявочки, генерал, пиявочки. Два раза на первой неделе и один раз на второй. Плаванье в бассейне ежедневно по утрам. Только осторожно, не поскользнитесь и не упадите. Прогулки не менее пяти раз в сутки. Стол для вас составлю, уж, извините, без соли и жиров. Радоновые ванны бы, но, увы, Лопухинка под немцем, будь он неладен. А вот на послезавтра записываю вас на сухую углекислую ванну. Даёт отличные результаты. Не возражаете?
– Слушаюсь! А скажите, доктор, разве санаторий не эвакуировался?
– Конечно эвакуировался, а как же? Санаторий и восемьдесят процентов экспонатов музея новый директор Починовский перетащил на Урал. А Найдышевы остались. Сказали, если придут немцы, готовы погибнуть в родном Архангельском. Найдышевы – это бывший директор Алексей Александрович, он по состоянию здоровья с позапрошлого года переведён в должность научного сотрудника, и его жена Валентина Петровна, наш бессменный экскурсовод. В январе с Урала многие вернулись, сторожа, уборщицы. Библиотекарь Евгения Васильевна Тихонова. Кстати, если вы любите книгу, у нас библиотека лучше, чем в Оксфорде. Заведующий садово-парковым хозяйством Новиков Иван Ерофеевич вернулся. Я вместе с ним. Сейчас всей медициной заведует главврач госпиталя Фридеман. Госпиталь рассчитан на сто коек, а уже под двести, легкораненых в коридорах кладут.
От врача Павел Иванович направился на осмотр местной библиотеки и нашёл её весьма удовлетворительной, познакомился с любезнейшей Евгенией Васильевной и взял томик Достоевского 1926 года издания с «Селом Степанчиковым», которое до сих пор не читал.
Когда он вернулся в свой номер, там застал другого генерала, его к нему подселили во вторую спальню. С лысиной, как у Ленина, в круглых очках и тоже грустный. Лицо знакомое. Представились друг другу:
– Драчёв Павел Иванович, генерал-майор интендантской службы. Представлен к назначению главным интендантом РККА, и потому приказали две недели подлечиться. Гипертония.
– Туполев Андрей Николаевич, полковник инженерно-технической службы.
– Ну конечно же Туполев! – воскликнул Драчёв. – Сколько раз на фотографиях в газетах! – И он ещё раз, с усиленным воодушевлением пожал руку прославленного авиаконструктора.
– Ну, с тридцать седьмого уже газеты меня не баловали, – смутился Андрей Николаевич. – С тех пор как выяснилось, что я французский шпион. Причём сам во всём сознался. А всё потому, что хорошо владею французским.
– Я тоже когда-то неплохо по-французски… Воевал за Францию против немцев в семнадцатом году.
– В экспедиционном корпусе?
– Так точно. J'ai beaucoup de choses à dire.
– Parfait!
– Хорошо ещё, что вас не в японские записали шпионы.
– В японские тоже предлагали, я им: «Валяйте!»
– Можете сказать что-нибудь и по-японски? – поинтересовался Павел Иванович.
– Янесука накомоде, – тотчас выложил свои познания Туполев.
– Пожалуй, звучит вполне по-японски, – засмеялся интендант.
– Хорошо, что меня не в Америке объявили японским шпионом. Читали в газетах, что там вытворяют с японцами?
– Не успел.
– Там в Калифорнии проживает сто двадцать тысяч япошек. Вполне законопослушные граждане США. Но после атаки на Перл-Харбор все они арестованы и отправлены в концлагеря. Имущество конфисковано. А сами концлагеря расположены в пустынных местах штата Вайоминг, где вблизи на много миль в округе нет никаких населённых пунктов.
– Да уж, у нас с японскими шпионами поступают куда гуманнее.
– Ну, вообще-то, в японские меня так и не записали. Решили, что достаточно французского. Гипертония, говорите?
– Гипертония. В ноябре перенёс криз. Сейчас вроде погнали немца, вот меня и забросили сюда на две недели. А вас?
– В молодости перенёс чахотку, дало осложнение на сердце. Немца, конечно, гонят, но у меня в Омске работы непочатый край, а тут одышка, задыхаюсь, шейные вены опухли, и меня тоже сюда. Вам сколько лет?
– Сорок пять исполнилось. А вам?
– В ноябре пятьдесят четыре будет. Коньяку за знакомство не желаете? У меня припасено.
– Не пью, – вздохнул интендант.
– Что так? – удивился авиаконструктор.
– Несовместимость с алкоголем. Мгновенно пьянею и теряю самоконтроль. Громко пою, а потом валюсь с ног и мгновенно засыпаю.
– А я бы выпил тайком от эскулапов, да один не употребляю.
Так они подружились на трезвую. Туполев оказался говорливым, время от времени пересыпал свою речь матерными словечками, но всякий раз как-то удачно и ловко у него это получалось, не то что у некоторых, у кого обычные слова не могут обойтись без бранных, и на каждую пару чистых приходится пара нечистых. Но позволял он