В столовой они конечно же сели за один столик, на обед обоим подали одно и то же – салат из мочёной капусты с морковкой, грибной жидкий супчик и паровые малюсенькие куриные котлетки. Всё без соли, и на столе ни солонок, ни перечниц.
– В Москве совсем плохо с питанием, – вздохнул Андрей Николаевич. – В Омске гораздо лучше.
– Конечно, там и рыба, и охотничья дичь всякая, – сказал Павел Иванович. – Я ведь много времени работал в Омске, жену там свою встретил, и расписывались мы в доме Колчака.
– Да что вы! Премного любопытно. А меня, как освободили в июле прошлого года, так почти сразу в начале августа вместе с семьей захерачили в этот ваш Омск. А вместе с нами и весь личный состав нашего ЦКБ в количестве восьмидесяти человек.
Тут над их столиком нависла новая фигура:
– Товарищи, разрешите разместиться в вашей тёплой компании.
– Батюшки! – всплеснул руками Туполев. – Фалалеев! И вы тут! Вот к нам второго генерал-майора в компанию принесло.
– Фёдор Яковлевич! – воскликнул, вставая, Драчёв. – Вас-то за что?
– Кардиограмма хреновая, – пожимая руки своим хорошим знакомым, ответил командующий ВВС Юго-Западного направления. Драчёв сдружился с ним во время прошлогоднего летнего отступления, а Туполев по роду деятельности постоянно находился в общении.
– Да уж, всем подкосил здоровьишко этот… сорок первый, – выматерился Андрей Николаевич. – Я из Омска в командировку прибыл, на дружеском приёме у Берии сознание потерял… Эта сука…
– Товарищи… – постучал вилкой по тарелке Павел Иванович. – Помните хорошее правило: «Когда я ем, я…»
– Помним, помним, – хмыкнул Туполев.
– Нам ведь предписаны прогулки, так что…
А уж на прогулках словоохотливый гениальный конструктор позволил себе поделиться с генерал-майорами своей историей. Видно, не особо было кому пооткровенничать, а тут можно расслабиться.
– Конечно, я зря Берию сукой назвал, – первым делом покаялся Андрей Николаевич. – Он в сравнении с Ежовым просто лапочка. Но за его теорию отделения от жён я бы ему башку отхерачил.
– А что за теория? – спросил Павел Иванович.
– Сия идея, шерз ами, – стал пояснять Туполев, – содержит в себе постулат, что заключённый в шарашке будет лучше работать, если у него нет доступа к любимому женскому телу. Обуреваемый мужскими желаниями учёный станет всю свою сексуальную энергию направлять в дело. Довольно изуверское отношение. – И авиаконструктор снова крепко выругался.
– За что же вас арестовали, если не секрет? – поинтересовался интендант и оглянулся по сторонам. – Мне можете доверять.
– Ему можно доверять, – подтвердил Фалалеев.
– Всё началось с того, как покончил с собой нарком тяжёлой промышленности, – охотно стал рассказывать Андрей Николаевич. – Или его покончили. Ведь пошёл разгар ежовщины. И этот гнойный пидор решил выкорчевать всех, кто был связан с бедным Орджоникидзе. А ведь мы с Серго были вась-вась. Великолепный мужик! Как раз к тридцать седьмому году мы выпустили тридцать-семёрку…
– АНТ–37, – пояснил Фёдор Яковлевич, – он же ДБ–2, дальний бомбардировщик.
– Кстати, и первый беспересадочный полёт Москва – Омск – Москва. Летом я должен был экспонировать его в Париже, размечтался вновь повидать прекрасный город. Хлоп! – мне запрещают поездку туда. А в октябре, дальше-больше, меня, главного инженера советской авиационной промышленности, арестовали. И – в Бутырку. – Он усмехнулся: – Пища нам санаторская не нравится! Поели бы вы, господа генералы, того, чем меня в Бутырочке угощали. В первые три дня вообще невозможно есть, потом ешь по чуть-чуть с отвращением, да и то – рвотные позывы. Потом всё равно невозможно привыкнуть. Жрёшь только для того, чтобы сбить муки голода. И на такой диете, братцы, я просидел десять месяцев.
– Но за что? Какие обвинения? – удивился Павел Иванович. В годы террора расстреляли многих, с кем ему довелось работать, и он не понимал, как это все они могли оказаться предателями, заговорщиками, шпионами.
– А я, мои дорогие, оказывается, организовал русско-фашистскую партию и лично ею руководил. Я и мои однопартийцы ставили задачей гнусное вредительство в авиационной промышленности.
– Да зачем же вы так? – иронично спросил Фалалеев.
– Сам не знаю, – зло засмеялся Туполев. – То ли спьяну, то ли сдуру, то ли бес попутал. Потом под угрозой ареста родных я ещё сознался в том, что давно уже являюсь французским шпионом, чуть ли не со времён Крымской войны, а может даже и с похода Наполеона. Я уже понимал, что мне крышка, со дня на день расстреляют, соглашался на все обвинения: и что японский, и что поставлял в Румынию авиационное оборудование, и много в чём ещё сознался. Каждое утро просыпался и спрашивал себя: «В чём дело, Андрюшка? Почему ты до сих пор не расстрелян?»
– Били? – спросил Драчёв.
– Вообще ни разу, – ответил Туполев. – Пытка сном нисколько не лучше. Или посадят на такой специальный стул с коротким сиденьем, на копчике мостишься, а через десять минут вся жопа болит. Или когда держат на стойке. Я грузный, мне тяжелее худых это выдерживать.
– А что значит «держат на стойке»?
– Ставят на колени и руки вверх, стоишь так полчаса, всё затекает, а тебе талдычат: «Пиши, мразь, кому продал чертежи? Сколько тебе заплатили? Отвечай, падла, всё равно не отвертишься, дружки твои давно тебя сдали с потрохами – Мясищев, Петляков, Сухой, Архангельский, все дали на тебя показания». А ты стоишь и думаешь: «Прости им, Боже, ибо не ведают, что творят». Я жене и детям не рассказываю про это. Во-первых, незачем им лишний раз переживать, и так настрадались, а во-вторых, невозможно без мата рассказывать, а при них я никогда не матерюсь.
– Понятно… – грустно вздохнул Павел Иванович. – Меня Бог миловал. Когда в тридцать девятом в Монголии Жуков возвёл на меня напраслину, я тоже ждал, что арестуют, но меня всего лишь перевели в академию военного хозяйства на должность старшего преподавателя кафедры.
– В тридцать девятом, – усмехнулся Фёдор Яковлевич. – Это уже при Берии, а при Ежове точно бы расстреляли.
– Но что самое удивительное, – продолжил Андрей Николаевич, – пока я находился в Бутырке, ни разу не болел!
– Странно, – произнёс задумчиво Фалалеев. – Хотя…
– И вот в один прекрасный день за мной приходят: «С вещами!» – продолжил великий авиаконструктор. – Сдуру даже мелькнула мысль, вещи, что ли, тоже будут расстреливать? Но нет, сажают в автобус, гляжу, всё мои ребята: мой зам Борька Саукке, Сашка Бонин – спец по гидравлике, евретосики мои: Жора Френкель, Сёмка Вигдорчик, Арон Рогов, Изаксон, Кербер, другие… Александр Иванович Некрасов, гений гидродинамики, был очень плох, зелёный, как покойник. Жорка говорит: «Радуйтесь. Если с вещами, то не расстреливают». Ехали долго, хмуро поглядывая друг на друга. У всех