Тут из ящика письменного стола вышла жестяная коробка с надписью «Edgewood sliced, pipe tobacco, Virginia best», открылась, из неё вкусно повеяло табаком и вишней, пальцы достали большую щепоть и окунули её в чашу трубки вишнёвого цвета с белым кружочком: «Спасибо, товарищ Драчёв, за табачок и за ваше компетентное мнение о состоянии дел в Сталинграде, оно для меня очень важно, всего вам доброго, Повелеваныч».
И всё? Уже кончилась аудиенция? Так быстро? Ждёшь, ждёшь чего-то, а оно вжик, и уже в прошлом, входили в десять, выходили, когда на часах стрелки показывали двадцать минут одиннадцатого, и вот начальник всего тыла и главный интендант едут по ночной октябрьской Москве, и теперь, глазами воспоминаний глубоководный пинагор видит, что не только Хрулёв присутствовал при его разговоре со Сталиным, а весь Государственный Комитет Обороны иронично смотрел на главного интенданта. Ворошилов протирал пенсне носовым платочком Молотов, как-то странно таращился Берия, дрыгал ногой Маленков, – вот уж что категорически запрещает Гроссер-Кошкин! – добродушно улыбался круглолицый Щербаков, никакая война не помеха его полноте; и ещё присутствовали двое, один из них, кажется, первый секретарь Белоруссии Пономаренко, а другой – военком Генштаба генерал-майор Боков, почему-то очень бледный, напуганный. И любой глубоководной рыбе понятно, что шло очень важное совещание по поводу возможности и сроков начала контрнаступления.
Глава тридцать пятая
Цветы и снежинки
Конечно Чайковский! Вот только вальс цветов или вальс снежинок? Жена и дочери уверяли, что снежинок, и ещё эдак кружились по комнате, плавно покачивая руками во все стороны, будто метелица:
– Аааа – аааа – а-аа, аааа – аааа – а-аа!
А он сердился и возражал:
– Да у меня память, сами знаете, какая, и я отлично помню, что вальс цветов! Па-па-па-пам-пабам! Па-па-па-пабам-пабам!
– Да нет же, папа! Вальс цветов транслировали после объявления об окружении армии Паулюса, он как раз такой торжественный.
– Я тоже помню, что вальс цветов тогда, а не когда мы приехали.
– А когда приехали, звучал вальс снежинок. Трудно перепутать, потому что первый снег пошёл.
– Какой первый снег, болтушки! Вы приехали двадцать какого октября? Двадцать седьмого? А первый снег в ноябре пошёл, я как раз после второго приёма у Сталина возвращался.
– Да нет же, папочка, я ещё сказала: «Вот так квартирка!» И закружилась, как снежинка, по прихожей, оттуда – в гостиную, вокруг стола.
– Отец, тебе опять надо в санаторий, у тебя в голове события жизни путаются.
– Да не путаются, у меня цифры точно в голове сидят, вот спросите, сколько суконных шинелей было отремонтировано на Сталинградском фронте за истекший сорок второй год. Спросите, спросите! Сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки. Хотите проверить, я вам сейчас копию годового отчёта предоставлю. Так, где там она? Вот, пожалуйста, проверьте. Страница тридцать девять.
– И проверим. Так, чего ты говоришь? Шинелей сук? Тут так значится.
– Да не сук, а суконных. Сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки.
– Точно! Шинелей сук сто тысяч штук.
– Какое сто тысяч?!
– Да правильно, сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки. А кожобуви?
– Кожаной обуви шестьсот семьдесят семь тысяч семьсот семьдесят шесть пар.
– Лучше бы все семёрки были.
– Вот ты цифры помнишь, отец, а какой вальс, когда мы приехали, не помнишь. В Архангельское! И всей семьёй!
Эти радостные разговоры окружали собой, как цветами и снежинками, проводы уходящего сорок второго. В углу даже стояла ёлочка, сверкая огоньками и игрушками, и на столе было чем закусить, конечно, не икра и крабы, но вполне себе сырокопчёная колбаска, как на той выставке в апреле сорок первого, и даже кусок сыра в обёртке с надписью «Government cheddar», всё, чем позволил себе побаловать семью главный интендант генерал-лейтенант Драчёв. Почему не генерал-майор? А вот потому!
За окнами их новой квартиры на 4-й Тверской-Ямской чёрную ночь пронизывают малюсенькие искорки редких снежинок, вчера ударил мороз, и «три девицы под окном пряли поздно вечерком». Точнее, две девицы – студентка Московского архитектурного института Надежда Драчёва, предпочитающая, чтобы её все звали не по паспорту, а по семейному обычаю, Наташей, её младшая сестра десятиклассница Гелия и их благочестивая мать Мария Павловна – старший бухгалтер юридической части Упродснаба ГИУ РККА. И эта троица не пряла, а лепила пельмени, которые сейчас висят за окном в мешке, ожидая своей участи, целых триста тридцать четыре штуки, тут уж не нужна феноменальная память отца семейства, триста тридцать три с мясом и одна со жгучим грузинским перцем, кому достанется, тому счастье в Новом году. Конечно, не у каждого москвича подобное богатство висит за окном, но неужели главный интендант всей Красной армии не может позволить себе такую малость?
Помнится, ещё кое-кто с ехидством спрашивал: «Как это тебе удаётся?» Где, интересно, теперь тот мелкий бес? Был ли он или приснился?
– А вот мы сейчас включим радио, и пусть оно нас рассудит, – предложил отец семейства и отправился в угол, где на тумбочке, созданной руками главного интенданта, как на троне, восседал СВД–9. Сейчас его говорящее величество спало, не помышляя о встрече Нового