– Хуже, – покачал головой Белоусов. – В Перл-Харборе, говорят, большинство кораблей были старые, чуть ли не списанные. Их нарочно подставили под японцев, чтобы оправдать перед своим народом вступление в войну. А тут вся продукция почти с конвейера. День независимости! Я бы сказал, что день независимости от ума.
– Ковбоистая беспечность! – Павел Иванович не находил себе места, присел на подоконник, вскочил, сел за свой стол, но снова вскочил, подошёл к карте. – Где это случилось?
– Вот здесь, – указал Василий Федотович. – В Баренцевом море южнее Шпицбергена.
– То есть сейчас рассеянный конвой двинется к нашим берегам через всё Баренцево море? Весь, как на ладони у немцев, и без какого-либо прикрытия.
– Наша авиация постарается…
– Мне Арсений Григорьевич сказал, что на этот конвой англичане хотят выманить из норвежских фьордов линкор «Тирпиц», – сказал Драчёв, имея в виду командующего Северным флотом вице-адмирала Головко. – Хороша приманка! Всё равно, что щуку вместо блесны ловить на «Звезду Африки».
– Это что?
– Самый большой алмаз, он же «Куллинан». Тоже мне, устроили рыбалку, сукины дети. Правь, Британия, морями! И американцы болваны. Нашли время веселиться. Перепились, небось, янки в дудль. Не могли свои виски выпить по прибытии в порт назначения.
– Им, видите ли, день в день подавай. Раздолбаи! Вот и воюй с ними бок о бок после этого. Лучше бы немцы были нашими союзниками против американцев.
– Да, немцы зверюги, – согласился Драчёв. – Я их грозную стать ещё по Франции запомнил. А сейчас они ещё больше заслуживают уважения. Такую оплеуху под Москвой получили, французы бы уже лапки кверху подняли, а эти, смотри, прут и прут! Такой конвой раскурочили!
Весь остаток дня он решал неотложные дела и с пылающей головой подсчитывал возможные убытки, намечая, чем заменять нехватку, теша себя надеждой, что рассеянные в Баренцевом море транспорты сумеют добраться до советских берегов.
Вот так день! Начался за здравие, а кончился за упокой.
Когда наступила летняя безлунная ночь, Павел Иванович подошёл к венецианскому окну. Там за бумажными андреевскими крестами царил мрак, и он обратился к этому чёрному мраку как своему антиподу:
– Ну что, Вагнер, ликуешь?!
В полночь он, смертельно усталый, всё же добрёл по летней тёплой Москве до своего нового жилища на 4-й Тверской-Ямской. Арбузов, вполне освоивший протез, да к тому же намеревающийся легко пользоваться им на фронте, тоже ходил с работы пешком, и теперь уже маячил дома, ждал друга, чтобы вместе попить чаю и побеседовать.
– Господь с тобой, Павел Иванович! – воскликнул он при виде Драчёва. – На тебе лица нет.
И главный интендант подробно рассказал ему о катастрофе конвоя PQ–17. А затем вспомнил про мелкого беса:
– И вот ещё, голубчик. Помнится, ты просился на фронт? Пожалуй, для тебя теперь там может оказаться безопаснее, чем в Москве. Готовься к перекомиссии.
– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – удивился Василий Артамонович. – Это на тебя мои бесчинства подействовали?
– Вовсе нет, – ответил Павел Иванович и так же подробно, как про несчастный арктический конвой, рассказал о визите Сергея Станиславовича, добавив:
– Был такой писатель Фёдор Соллогуб. У него есть повесть «Мелкий бес». Там этого мелкого беса называют недотыкомкой. В точности про моего сегодняшнего гостя.
Страсть к книгам никогда не покидала Павла Ивановича, собравшего огромную библиотеку. Он даже с некоторых пор, ещё до войны, пристрастился их собственноручно переплетать, изучил тонкости переплётного мастерства.
Выслушав, Арбузов задумчиво произнёс:
– Да уж, недотыкомка… Бедолага! Воображаю, в какой обстановочке он вырос. Небось папаша дрючил сыночка по любому поводу.
– Учил в каждом встречном-поперечном видеть врага…
– Как ты сказал? Встречном-поперечном? – усмехнулся Арбузов.
– Да, а что? Разве нет такого выражения?
– В том-то и дело, что есть, и даже очень.
– В смысле? – не понимал Драчёв.
– Объясню. У нас в столовой ГИУ есть один повар, старичок-немец, Шенеман Виктор Альфредович, он объяснил мне, что такое Кунц. Как такового, обособленного, в немецком языке слова «кунц» нет. Но есть выражение «хинц унд кунц», означающее то же самое, что наше «всякий встречный-поперечный». У нас же тоже нет отдельного слова «поперечный человек». «Хинц унд кунц» это типа «всяко-разно», «что под руку попало».
– Забавно, – откликнулся Павел Иванович. – Я учил немецкий, но не настолько. А вот то, что этот хинц унд кунц твоей персоной интересовался, это ничуть не забавно.
– Да что же я совершил такое, чтобы мне стоило опасаться?
– Возможно, Кунц старший докопался до твоих отношений с Зинаидой и решил тебя прижечь.
– Этот мир, как шляпа, в которой сложены записочки, и ты никогда не знаешь, какого содержания записку вытащишь, – произнёс Арбузов.
– Может, там будет: «Я люблю вас», а может: «Съешь муху», – продолжил Драчёв.
– Или: «Иди на фронт, Вася!» Так что же, ты отпускаешь меня?
– Сам не знаю… Не хочется. Но жизнь непредсказуема. Ты стараешься, всё делаешь идеально, а тебя мордой о стол. Или ничего не делаешь, но тебя окатывают волны успеха. Человек сидит в своей квартире, ничего не подозревая, счастлив, а за стенкой злоумышленники готовят на него нападение. В Монголии у нас был начальник особого отдела Вовченя. Он считал, что каждый кто ни попадя – потенциальный враг народа. На всех писал доносы, включая командарма Конева. Тогда Ивана Степановича перевели на Дальний Восток. А когда в прошлом году случилась Вяземская катастрофа, Конева, уже в звании генерал-полковника, как командующего Западным фронтом хотели расстрелять. Следственная комиссия во главе с Молотовым и Ворошиловым приняла во внимание и доносы Вовчени. И ты знаешь, кто больше всех заступался за Ивана Степановича?
– Нет, не знаю.
– Мой личный неприятель.
– Кунц?
– У тебя один Кунц на уме! Жуков Георгий Константинович. Он добился, что Конева не расстреляли, а отправили на должность командующего Калининским фронтом. Так что, Жуков хоть и оскорбил меня, но в целом глубоко порядочный человек. И выдающийся полководец.
– Я же говорю, что ты святой. Обычно люди, если враждуют с кем-то, то ненавидят своего недруга во всех его проявлениях.
– Нельзя быть субъективным. Особенно мужчине. Женщина может себе позволить быть субъективной. Она, если любит, то всем своим существом, если ненавидит, то не замечает в предмете ненависти никаких достоинств. А мужчина обязан соблюдать объективность. Но я не про это хотел сказать. А про то, что тот Вовченя, в частности, доносил на меня, как я служил в экспедиционных войсках и защищал буржуазную Францию.
– Можно подумать, Франция способна быть какой-то другой? Не буржуазной.
– Я уверен, что на многих, таких как мы, воевавших во Франции, поступали доносы. И