– Точнее, в одной шапке. С записками. И некто вдруг завтра вытащит записку, а в ней написано: «Арбузов».
– Или «Драчёв». И уж за меня никакой Жуков не заступится.
– А за меня никакой Драчёв.
– Если мою записку вытащат раньше, то да. Так вы что же, уважаемый, когда-то были заядлым пьяницей и курильщиком?
– Кто? Я? – подбоченился Василий Артамонович. – Конечно. Гуляка праздный. Когда меня, такого хорошего, жена и сын поменяли на гораздо более обеспеченного, да к тому же и высокопоставленного, деятеля индустриализации, я решил: море по колено! Ведь я интересный, яркий, а они бросили меня ради какого-то скучного сундука. Деньжонки водились, я гулял и кутил. Заметь, не пьянствовал, а кутил. Для тебя, трезвенника, и то, и другое – одно и то же, как хинц унд кунц.
– Да нет, я понимаю, кто алкоголик, а кто кутила.
– А кто развратник, и кто гуляка?
– Тоже понимаю. Я не гуляка и не кутила, но со стороны-то вижу, какие есть виды людей. Я интендант до мозга костей, и должен уметь всё на свете правильно оценивать. Не пью и не курю, но мне известно, какие сорта вин и табака лучше, какие хуже. Скажем, ты бы не стал, наверное, курить папиросы «Волга-Москва», а когда устроил тут ярамаз, курил «Герцеговину Флор».
– Кого я устроил?
– Ярамаз. У нас в тридцатой дивизии был один турок Мехмет, он так называл всякое веселье, граничащее с бесчинством.
– Хорошее слово, сочное. Я, значит, ярамаз устроил?
– Конечно, протезом меня хотел отхерачить.
– Стыдно!
– Ладно, дело прошлое. Я про «Герцеговину Флор». «Всяким папиросам даст фор наша „Герцеговина Флор“», написал Маяковский. Кстати, ещё до революции выпускалась фабрикой Габая, пережила все потрясения, Гражданскую войну, нэп и прочее.
– Правда, что её Сталин курит?
– Правда. Но в основном трубку, и предпочитает лучший виргинский табак. Я даже в перечень товаров конвоя пэ-ку-семнадцать вписал ящик табака «Эджвуд» и ящик гаванских сигар. Специально для Иосифа Виссарионовича.
– А он и сигары?
– Очень любит. Причём оригинальным способом. Мне Хрулёв рассказывал. Отрезает кусочек и вставляет в чашу трубки. Поэтому никто и не видел его с сигарой в зубах.
– Да, с сигарой в зубах Сталину никак нельзя.
– С сигарой только буржуев изображают. Вообрази: Сталин с сигарой, в бабочке и в цилиндре…
– Смотрелось бы смешно.
– Но Сталин не представитель буржуазии, он вождь народа. А эти идиоты американцы свой день независимости! Если транспортный корабль «Дэниэл Морган» немцы пустят на дно, то прощайте и «Эджвуд», и сигары гаванские! А вместе с ними и тонны продовольствия, что, конечно, важнее, чем курево для товарища Сталина.
– Хорошо, что Кунц не слышит эти слова!
– Старший или младший?
– Оба. Сволочи. Как земля таких рождает?
– Вопрос в другом, рождаются все хорошими малышами, а как они потом становятся: кто-то будет Суворов и Пушкин, а кто-то Кунц? Встречные-поперечные. И мешают хорошим людям жить и заниматься делом. В книгах тоже бывают главные герои, а бывают встречные-поперечные, чтобы возникал конфликт. Значит, они тоже нужны. Без них герои не могли бы полностью раскрываться, проявлять себя, чтобы мы могли их уважать и любить.
– А тебе жалко младшего Кунца?
– Да, он жалкий какой-то. Ни то ни сё.
– «Ni ceci ni cela», как говорят французы.
– Кстати, о них: французский национальный освободительный комитет «Сражающаяся Франция» обратился к нам с предложением выслать группу лётчиков и авиамехаников, чтобы они могли сражаться вместе с нами против немцев. Всё-таки, вспомнили, как мы с тобой Париж отстояли. А мне, значит, для этих французов добывать сыр «Рокфор» и колбасу «Андуйетт»! Три месяца тебе даю на то, чтобы заглушить свою совесть на фронте, и возвращайся, Вася, будешь им жаркое по-бургундски… Тридцать шесть лет… Это я уже опять о капитане Кунце. Родился после революции пятого года. Перед его юношеским взором прошёл весь ужас Гражданской войны. Чекист папаша, скорее всего, лютовал в двадцатых. Сыночка по своей линии пристроил. Муштровал. А тут ежовщина, кругом враги народа, а психика ослабленная, вот парнишка и расфокусировался. Да, кстати, для французов надо американские гандоны приберечь, они это дело любят.
– Ты, Павел Иванович, на работе привык сразу несколько дел решать, вот и сейчас в две струи одновременно дуешь.
– Интересно, кто такой Щепоткин? Хотя нет, Штрудель сказал, что никакого Щепоткина нет, он плод воображения Кунца.
– Подожди, Павел Иванович, штрудель это венский пирог, рулет с фруктовой или маковой начинкой. Я сам его много раз выпекал из пресного, тонко раскатанного и вытянутого теста. Но ни разу штрудель не сообщал мне никаких сведений о Щепоткине.
– У меня у самого сейчас не мозги, а рулет из тонко раскатанного теста. Ах, как же моя Маруся пироги из тонкого теста умееет!.. Штрудель – это тот майор, который избавил меня от Кунца младшего. Фамилия такая. Иосиф Товиевич.
– Евреи тоже считают штрудель блюдом своей национальной кухни, в основном яблочный, у них главный принцип: теста больше, начинки меньше. Мне, кстати, так тоже больше нравится. А то иные навалят яблок или ягод…
– Ты начал рассказывать, как гулял и кутил, но не закончил свой рассказ.
– Да там и рассказывать нечего. Однажды я понял, что теряю профессиональные качества, не могу определить, достаточно ли блюдо солёное или перчёное. В этот ужасный день меня как током ударило. Уходи из кулинарии! Для начала я бросил курить. Это легче, чем отказаться от спиртного, приносящего больше радости, чем табак. Прошёл месяц, и вдруг я почувствовал запахи.
– А до этого ты их, что ли, не чувствовал?
– Чувствовал, но тут вдруг я их особенно ощутил. Как впервые в жизни. Вскоре пришли и особо острые вкусовые впечатления. Наверное, то же самое испытывают младенцы, когда после однообразия материнского молока начинают пробовать те или иные кушанья, и каждое доставляет им целую симфонию вкусов.
– Да, я помню, – блаженно улыбнулся Павел Иванович. – Мария вскармливала девочек грудью, моя жена оказалась очень молочная, а когда она стала добавлять Наточке и Гелюшке всякие кисели, кашки, болтушки, они всякий раз смотрели на неё, как на волшебницу из сказки.
– Это непередаваемые ощущения! – воскликнул Василий Артамонович. – Я сам испытывал то же, что младенцы. А как я стал готовить! Именно тогда появились мои лучшие блюда. И те самые арбузовские сосиски, будь они неладны, из-за них я вляпался в эту любовь к Зине.
– Да, наверное, стоит пить и курить, чтобы потом бросить и испытать свежесть жизни.
– А вы попробуйте, многоуважаемый главный интендант. Не пожалеете.
– В мои-то сорок пять? Поздновато. Да и не хочу я ни