Чех думает, что мне интересно – всё-таки там война, а я скорее из любопытства здесь, как раз для того, чтобы прикоснуться к ней. И неведомо ему, я уже успел повидать её всякую с восемьдесят девятого года, и острота ушла, и даже профессиональный интерес только теплится, да и не писательский вовсе. Понять хочется этих людей, бросивших семью, работу, покой, разменявших уют на вот этот сырой лес, непросыхающую одежду и берцы, тухлую воду из бочажины пополам с ряской, водомерками и лягушками. На унижения, страх, отчаяние, упрямство, упорство. На дышащую в затылок смерть, а чаще в лицо.
А еще на ощущение победителя, способность выносить неимоверную физическую усталость, на проверку выносливости, на то, чтобы понять предел своей прочности. На многое чего ещё, что на гражданской жизни не встретишь.
Наверное, что-то такое увидал в моих глазах Чех и выключил телефон. Ну, что же он такое разглядел в них? Равнодушие? Так его не было. Но что-то он увидел же? Неужели душой скудею и истекает из неё доброта сердечная?
4
Сейчас нет необходимости лезть под пули да под взрывы – картинку выдаст беспилотник за десяток-другой верст от фронта, а ты сиди в тёплой комнате с включенным кондиционером или в прохладной и опять-таки с кондишеном и смотри на огромной плазме, как арта накрывает опорник, как взрывы снарядов и мин корчуют лесополку, как «комик» ныряет в амбразуру дзота или в окошко «блинчика» как упрямо ползут, идут, бегут или прорываются на мотоциклах и «квадриках» штурма, как их выкашивает смерть.
Интересная картинка, динамичная, хоть сейчас бери и в кадр очередной клюквы вставляй. Можно запить горький вкус выкуренной сигареты чашкой кофе, поболтать о том о сём и сделать бодрый репортажик. И не всяк халтуру увидит или вообще не захочет увидеть. И будет обманутый обыватель верить в безрассудную отвагу военкора, который едва ли не берет со штурмами опорник или лесополку.
Но разве слепленная телекартинка заменит острокислый запах сгоревшего тротила, врывающиеся в тебя звуки взрывов, крики раненых, ощущение победителя над загнанным внутрь страхом, кураж и полное погружение в пестроту ощущений? Никогда, если ты уже не проходил всё это, не прочувствовал на собственной шкуре, не окунался с полным физическим и психическим погружением. Да и кому нужен этот придуманный лубок, коли есть возможность пройти хоть совсем крохотулечку, но честно вместе с этими ребятами?
Нельзя упускать возможность оказаться там, где ты сливаешься в единый монолит с бойцами и проживаешь их жизнь. Нет, не прав: их жизнь прожить нельзя. Она только их, эта жизнь, а вот чтобы прожить свою, но среди них и по их правилам всё-таки надо. Хотя бы для того, чтобы ценить жизнь вообще.
Привезенные с собою масксети, что сплела Светлана Горбачёва, и антитепловизорные покрывала, что подогнал Женя Бакало, свалил в кучу около старой яблони во дворе. Туда приставил коробку с двумя сотнями георгиевских ленточек – и получилась неплохая даже инсталляция. Эдакая привычная, довольно ординарная композиция, хотя и не освобожденная от своей практической функции, но уже с элементами символизма.
Ещё в штабе попросил командира дать пару человек для традиционной фотосессии: гуманитарка и около неё благодарные бойцы с лучезарными от счастья глазами. Дмитрий понимающе кивнул, что-то сказал Чеху и когда мы вышли во двор, то около привезенной гумки уже застыли два штурма. Изваяния, памятники, сфинксы, не шелохнутся в ожидании команды. Ребята крепкие, взгляды без тени любопытства – привычная процедура для отчета этим гражданским, втемяшившим в голову, что без их накидок или сетей лесополки не взять.
Как только расчехлил фотоаппарат, они сразу же по щелчку пальцев Чеха надели балаклавы, приосанились и колесом выкатили грудь. Мой «Nikon» стрекатнул короткой очередью, и они стянули балаклавы. Симпатичные лица, слегка небритые и усталые, но с тёплым взглядом.
– А вы могли быть фото прислать?
– Конечно. А куда и кому?
– А командиру нашему перешлите. Он передаст.
Усмехнулся: хитрецы, ни имён своих не назвали, ни телефонных номеров не дали, и фотографировались в балаклавах. Хотя объяснимо: разрешения от товарища майора не поступило, а самовольничать наказуемо.
Вообще-то, к этим фотоотчётам всегда относился с некоторой неприязнью, будто каждый раз приходится оправдываться в несовершенном «злодеянии». Вроде как под подозрением: довёз ли по назначению, тем ли отдал или «слевачил». Причем самое интересное в том, что волонтеры нечисты на руку судачат, как правило, непричастные к гуманитарке. Сидят такие обыватели в своей раковине и от зависти, что собственная жадность не позволяет даже с копеечкой расстаться, слухи распускают.
– Да ладно тебе, расфилософствовался. – Дмитрий будто мысли сканировал. – Поехали.
Наверное, сам не раз думал о том же. Хорошо, хоть видео снимать не стал с непременными благодарениями: «Дорогие волонтёры, низко кланяемся вам до самой земли-матушки за понимание нужды нашей».
А ведь это мы должны им в ножки кланяться, что нам предназначенные пули да осколки терзают их тела и отнимают их жизни. Что это они отправились на войну, закрутив рулетку: то ли вернутся обратно, то ли нет.
А ведь кто-то рванул штурмовать Ларс…
5
– Да поехали же, поехали, – торопит Дмитрий.
«Хантер»[99] рванул с места, сначала присев на задние колеса, а затем, после резкой перегазовки, вздыбился, опустился на передние и помчался. Асфальту повезло: редкие выбоины лишь придавали шарм движению «змейкой» на приличной скорости. Попытки снять сгоревшую технику или разрушенные дома заканчивались плачевно: скорость смазывала кадры, а останавливаться нельзя: «птички» караулят и так клюнут по темечку, что мало не покажется.
Сворачиваем на грунтовку – классическая, синусоидная, с калюжинами, наполненными недельной давности водой от прошедших дождей. Дорога ныряет в лес. Не тайга, а наш сосняк, прозрачный, без подроста, из тех, что зовётся мачтовым.
Кое-где виднеются оборванные растяжки, на стволе сосны проволочная петля и чека от «лимонки». Есть такая штука для утилизации людей: овальное тело гранаты с насечками на квадраты, разлетающиеся на две сотни метров. Ещё на Первой мировой славу себе заработала как потрошитель рядов наступающей пехоты. Но это так, к слову.
Бухает и бахает изрядно и довольно громко, а майор исподволь смотрит на мою реакцию: пригнусь, присяду или растянусь на земле, в страхе закрывая голову. И разочарованно вздыхает: у меня нулевая реакция. Спешу утешить его и подсластить горечь:
– Ты