По возвращении в Лакедемон Аристодема ожидало бесчестие и позор. Бесчестие состояло в том, что никто не зажигал ему огня и не разговаривал с ним, а позор — в том, что ему дали прозвание Аристодем-трус[119].
Помимо Еврита и Аристодема, в живых остался еще один из трехсот спартанцев — Пантит: во исполнение приказа он отправился гонцом в Фессалию. А сражение происходило, когда он отсутствовал, впрочем, спартанцы не сочли это за достаточно уважительную причину. И по возвращении в Лакедемон Пантита ожидали позор и хулы за то, что он не погиб, как остальные, геройской смертью на поле боя. Не вынеся этого, Пантит в конце концов повесился.
Подобное отношение к тем, кто не пал в бою, пускай и прискорбно само по себе, зато показывает, что весь спартанский народ теперь был всецело привержен войне и готов воевать. Но испытывают ли такую готовность афиняне — вот что тревожило предводителей Спарты. Персидский военачальник Мардоний хорошо понимал, насколько важна роль афинян и их флота в войне в целом, и изо всех сил старался отколоть их от антиперсидского союза. Пока его армия отсутствовала, некоторые афиняне зимой вернулись в разрушенный город и поселились на пепелищах своих бывших домов. К ним-то и отправил Мардоний своего эмиссара, царя Македонии Александра, рассудив про себя, что более подходящего человека ему не сыскать.
Мардоний поручил ему двойную миссию. Во-первых, Александру надлежало убедить афинян в мощи Персии, колоссальной и неодолимой. Во-вторых, выставить себя примером того, что ассимиляцию в Персидскую империю нельзя считать такой уж кошмарной участью. Персы — правители терпимые и покладистые, просто подчинитесь им на весьма разумных условиях, которые они предлагают, убеждал афинян Александр, и жизнь пойдет почти прежним чередом, разве что теперь афиняне больше не смогут совершать разбойные набеги на Малую Азию и в целом нарушать покой народов, населяющих берега Эгейского моря.
Спартанцы немедленно отправили в Афины собственных эмиссаров. Те заявили, что это афиняне своими пиратскими замашками ввергли Элладу в теперешние неприятности и, мало того, втянули в них ни в чем не повинную Спарту. И раз спартанцы, заметьте, ничем не спровоцировавшие войну, сейчас исполнились решимости воевать до победного, то пускай и афиняне докажут, что готовы довести до конца дело, которое начали. В качестве стимула спартанцы сообщили, что готовы предоставить кров и пищу женщинам, детям и всему мирному населению Афин на то время, пока длится война.
Александр получил у афинян от ворот поворот, но своей угрозой отступничества афиняне поставили себя в положение, позволяющее им диктовать стратегию остальной Элладе. В Спарте преобладали те взгляды, что грекам следует понадежнее окопаться на Пелопоннесе и предоставить персам самим напасть на них. Афинян такой вариант категорически не устраивал, и ситуация на несколько месяцев зашла в тупик. Спартанцы клялись, что готовы освободить Афины от персов, однако на деле виртуозно проводили политику бездействия. В конце концов возмущенные тем, что спартанская армия не выступает в поход, а только знай себе укрепляет Истм (Коринфский перешеек), Афины прислали в Спарту посольство с длинным перечнем укоров и попреков. Послы справедливо указывали, что пригодный для военного похода сезон заканчивается: на дворе уже август, а спартанцы так и не выступили против персов.
По прибытии в Лакедемон афинские послы… явились к эфорам и сказали вот что: «Послали нас афиняне и велели передать вам, что царь мидян возвращает нам нашу землю и желает заключить с нами союз на условиях полного равенства [обеих сторон], без обмана и коварства. (Мардоний пошел на уступки после того, как афиняне отвергли то, что предлагал Александр.)
Он жалует нам кроме нашей земли еще и другую по нашему выбору. А мы не приняли его предложений… потому, что измена Элладе для нас — отвратительное деяние. Мы отказались… хотя мы знали, что мир с царем нам выгоднее войны. Все же добровольно мы, конечно, не заключили мира с персами. И [поэтому] наш образ действий и намерения по отношению к эллинам честны и искренни. Вы же, напротив, были тогда в сильнейшей тревоге: как бы мы не помирились с персидским царем.
А после того, как вам стали ясны наши намерения (именно, что мы никогда не предадим Эллады) и так как стена на Истме была почти готова, тогда вы стали совершенно безразличны к афинянам. Договорившись с нами встретить персов в Беотии, вы покинули нас и допустили варваров в Аттику. …Вы поступили нечестно. <…> Афиняне требуют теперь, чтобы вы без промедления послали войско и вместе с ними дали отпор врагу в Аттике»[120].
Даже получив открытый ультиматум афинян, эфоры продолжали колебаться. Они пообещали афинским послам, что ответят завтра, но потом отложили свой ответ на день, а потом еще на один. Таким манером эфоры тянули время добрых две недели, и под конец рассерженные проволочкой афиняне объявили, что готовы отказаться от своей посольской миссии.
И тогда некто Хилей из Тегеи указал эфорам на один неприятный факт, которого те не желали замечать. Стоит афинянам привести в исполнение свою угрозу и действительно вступить в союз с Персией, как мало того, что афинский флот перестанет защищать Пелопоннес от вторжения персов, так те же самые афинские триремы, которые сейчас стоят на страже безопасности спартанцев, еще и возглавят атаку на Спарту. И чего будет стоить выстроенная поперек Истма оборонительная стена, если персы смогут высадиться в любой точке побережья, где пожелают. Аргумент прозвучал очень убедительно — настолько, что, когда афинские послы на следующий день явились сказать эфорам последнее прощай, им сообщили, что пятитысячная спартанская армия еще накануне ночью выступила в поход против чужеземцев. Своим ультиматумом афиняне все-таки вывели блефующих спартанцев на чистую воду, и теперь решающему сражению в войне против персов предстояло состояться на севере.
БИТВА ПРИ ПЛАТЕЯХЗа отсутствием других источников ход вышеописанных событий мы позаимствуем у Геродота, а тот, как мы помним, обращался к афинской аудитории, не питавшей особых симпатий к Спарте. Более расположенный к ней автор мог бы утверждать, что она никогда не изменяла своему намерению воевать за Аттику, раз дала слово. В конце концов, спартанцы слишком дорожили своими обещаниями, чтобы ими разбрасываться.
В таком ракурсе лихорадочное строительство стены на Истме приобретает больший смысл. Это позволяет допустить, что осмотрительные спартанцы предвидели и такой сценарий, когда будут вынуждены воевать на севере, потерпят поражение и снова отступят на Пелопоннес. Поскольку битва на суше не нанесет урона флоту, стена послужит гарантией, что прибежище греков останется под надежной защитой все то время, пока союзники будут перегруппировывать силы для следующей попытки изгнать персов. Если не достроить стену до того, как спартанцы выступят на север, это может обернуться катастрофой: потерпи спартанцы поражение, преследующие их войска персов хлынут через Истм, минуя Коринф, напрямую в Арголиду. А Аргос тут же и даже со всем удовольствием сдастся персам, после чего для Греции все будет кончено. При таком взгляде на ситуацию действия спартанских эфоров приобретают новый смысл: они не просто так тянули время, а пытались дипломатическими средствами сдерживать ребяческое нетерпение афинян до того момента, пока все стратегические составляющие не займут положенных им мест и не обезопасят продвижение на север. По окончании работ на стене спартанское войско в любом случае выступило бы на север, с афинским ли ультиматумом или без оного.
Нам никогда не узнать, как на самом деле все происходило, однако неоспорим тот факт, что спартанцы в конце концов сдержали обещание и выступили на север, чтобы воевать с Мардонием за освобождение Греции.