Естественно, впоследствии все в один голос утверждали, что разногласия между союзниками — это не более чем притворство, чтобы ввести противника в заблуждение и вынудить сразиться в выгодных для греков условиях. О том, насколько глубокими в действительности были противоречия между союзниками, все в то время помалкивали, а нам спустя 2000 лет и подавно это не разузнать. Одно можно утверждать определенно: когда стало ясно, что сражение неизбежно, пелопоннесцы без колебаний приняли этот факт и воевали с беззаветной отдачей.
И что же? Греки одержали оглушительную победу. Легкие корабли персидского флота втянулись в узкий пролив у Саламина, где преимущество целиком и полностью перешло на сторону тяжелых афинских трирем. Происходи битва в открытом море, куда более маневренные, чем у греков, персидские корабли могли бы тучами (учитывая их численный перевес) окружать греческие суда, чтобы топить их или захватывать. В водах узкого пролива персы лишались пространства для маневра, почему греки и спровоцировали их принять бой именно там. Долгое время противники сражались почти на равных, а корабли царицы Артемисии Галикарнасской[117], державшей сторону персов, являли чудеса героизма. Тем не менее в ближнем бою греческие моряки, превосходившие персов качеством вооружения и доспехов, наголову разбили неприятеля, а персам, как и в битве при Марафоне, снова не удалось обернуть свое численное преимущество себе на пользу. В конце концов греки вынудили персов отступить, и, отходя, те напоролись на засаду эгинских кораблей: жители этого острова рассудили, что без оков Персидской империи им будет куда как лучше.
В общем и целом персы потеряли при Саламине от трети до половины своего флота (за отсутствием сколько-нибудь удовлетворительной оценки численности персидских кораблей доля потерь тоже поневоле остается неточной). Потери греков составили 40 кораблей, и они тоже под некоторым вопросом, учитывая предположительную привычку афинян занижать собственные потери. Одно не вызывает сомнений — сражение при Саламине целиком и полностью изменило ход греко-персидской войны, а вполне возможно, что и ход истории.
Во-первых, притом что персидский флот понес тяжелый урон и абсолютное господство на море перешло к афинским триремам, для Ксеркса сам собой отпал вопрос вторжения на Пелопоннес. Напротив, обстоятельства вынуждали его вообще отвести с территории Греции всю громаду своей армии. Даже занятые им греческие земли не смогли бы прокормить одновременно и миллион ртов персидской армии, и местное население, а зерновые конвои тоже не решили бы проблему снабжения армии из-за сильных зимних штормов и нападений афинского флота. У Ксеркса не осталось иного выхода, кроме как вывести наибольшую часть своей армии в Малую Азию. Остатки войск в Греции он передал под командование Мардония, того самого военачальника, кто так бездарно командовал персами в битве при Марафоне[118]. Но теперь, можно сказать, из первых рук узнавший, чего стоят греки в бою, Ксеркс более сочувственно относился к его злосчастьям. Вероятно, персидский царь рассудил, что лучше оставить армию на военачальника, который уже получил тяжелый урок от гоплитов, чем на неопытного, не представляющего, каковы они в бою, и потому склонного переоценивать свои силы.
Что касается спартанцев, то они не могли не возрадоваться победе при Саламине, но одновременно их точил червячок беспокойства. Начать с того, что еще одна знаменательная победа над персами была одержана хоть и греками, но совсем не спартанцами. Фермопилы, если хорошенько разобраться, и вовсе обернулись поражением. Лавры за триумф при Марафоне и Саламине главным образом принадлежали афинянам. В этом смысле Саламин особенно тревожил спартанские умы. Конечно, флотом номинально командовал спартанец Эврибиад, но победу выковал афинский стратег Фемистокл, а в бою ее завоевали афинские корабли. И теперь афиняне могли с полным правом утверждать, что это они своими усилиями спасли Пелопоннес от нашествия персов, а значит, спасли и спартанцев тоже. Как же претила эта мысль государству, провозгласившему своим кредо воинскую доблесть!
Можно предположить, что именно после Саламина спартанцы пришли к заключению, что рано или поздно им все равно придется так или иначе разобраться с Афинами. Афиняне развивали знания и навыки в военном деле, что сильно тревожило, поскольку происходило в рамках культуры, разительно отличавшейся от спартанской. Сами спартанцы отличались консервативностью — точнее сказать, косностью. Со своей стороны, афиняне были далеко не единственным в Греции народом, который умел широко мыслить и воспринимать новые подходы, однако, иссякни вдруг поток идей извне, они бы легко восполнили пробел собственными новшествами. Афиняне питали склонность к экспериментам и новациям, тогда как спартанцы любили, чтобы все оставалось так, как заведено. Среди самых недавних экспериментов неугомонных афинян была эта их радикальная демократия, которую спартанцы от души ненавидели.
Строго говоря, Спарта и сама относилась к демократиям, во всяком случае, правление осуществляли «равные», но сложилось общее мнение, что некоторые спартанские семейства «равнее» прочих. В понятии спартанцев, чтобы править другими, сначала ты должен обучиться послушанию. Такое положение вещей они считали приемлемым. В Афинах правителем могли избрать обувщика, купца или еще кого угодно, причем избрать — нет, вы только подумайте! — посредством чистой лотереи, без того чтобы личность избираемого тщательно взвесили и обдумали знатные и достойные люди. Нет, такое никак нельзя было принять.
Впрочем, эту эксцентричность Спарта еще как-то терпела, пока Афины оставались средней руки государством. Однако Марафон, а позже Саламин вознесли их в разряд ведущих военных держав Эллады, почти не уступающих мощью самой Спарте. И спартанцы, надо думать, имели крупные возражения против этого факта, но, к своей горькой досаде, в то время ничего поделать тут не могли. Если персидская угроза сохранится и дальше, Спарта и Афины будут ох как нужны друг другу.
ДЕЛА В СПАРТЕ ПОСЛЕ ФЕРМОПИЛОсторожно-оборонительная позиция Спарты в войнах с персами до некоторой степени объяснялась тем, что персидское нашествие было далеко не единственной крупной угрозой городу. Если афиняне могли безраздельно посвятить силы и средства борьбе с завоевателями, то спартанцам приходилось все время оставаться начеку, в постоянной готовности подавить возможный мятеж илотов или отразить нападение воспользовавшихся удобным случаем аргивян. Положение осложнялось и тем, что преемник геройски павшего при Фермопилах Леонида, его сын Плистарх, был слишком юн, чтобы править по собственному усмотрению. Из-за чего в следующие несколько месяцев между разными фракциями спартанской элиты разгорелись распри за право властвовать от имени незрелого царя Плистарха.
В конечном счете верх одержал Павсаний, который приходился Плистарху двоюродным братом (будучи сыном родного брата погибшего Леонида) и потому не состоял в линии престолонаследования, о чем, как покажут последующие события, горько сожалел. Тем не менее хотя бы на тот момент Павсаний получил царское могущество, пусть и без царского титула, и желал извлечь из него все, что только возможно.
В целом народ Спарты воспринял поражение при Фермопилах с чувством гордости за несгибаемую стойкость своих трехсот (ну, или почти трехсот) сограждан. Но если в личности царя Леонида воплотились лучшие доблести истинных спартанцев, то их наихудшие качества проявились в том, как они обошлись с выжившими участниками битвы при Фермопилах.
Двоих воинов, Еврита и Аристодема, еще до сражения поразил недуг. Однако страдавший от глазной болезни, практически ослепший Еврит потребовал свои доспехи и велел илоту вести его на битву. Поскольку он почти ничего не видел, его в скором времени сразил противник. Что касается Аристодема, то он «потерял силы» (как сообщает Геродот, не уточняя, о телесных силах речь или о моральных) и остался на одре болезни, из-за чего пропустил сражение.