Они покинули трибуну, и всякий раз, встречая кого-то из преторианцев или друзей принца, грозили им сжатыми кулаками, предвещая открытый раздор и крайнее насилие. Особенно их злоба была направлена против Гн. Лентула [25], почтенного возрастом сенатора, прославленного в войнах, который, как они полагали, укреплял дух Друза и открыто осуждал беспорядки, вносимые мятежниками в дисциплину. Его предупредили об опасности, и он хотел избежать её, уйдя в зимние квартиры легионов [26]. Но его обнаружили: толпа мятежников окружила его и спросила, куда он идёт; не возвращается ли он к императору или в сенат, чтобы и там действовать против интересов легионов. Они набросились на него, забросали камнями; и уже раненый, окровавленный Лентул ожидал неминуемой смерти, если бы не подоспели в большом числе те, кого привёл Друз.
От разъяренного солдата можно было ожидать всего, и приближающаяся ночь грозила стать ночью преступлений и ужаса. Однако неожиданное событие, помноженное на невежество и суеверие толпы, сменило это страшное волнение спокойствием.
В то время как небо было ясным, внезапно лунный свет начал меркнуть. Это было начало затмения. Но солдат, не знавший причины этого явления, воспринял его как знак, связанный с их нынешним положением. Сравнивая потемнение луны со своими тяготами и страданиями, он заключил, что успех его замыслов зависит от возвращения богине её естественного сияния.
Чтобы помочь луне, они подняли шум: били в медные тарелки, трубили в трубы. А так как мимолетные облака усиливали действие постоянной причины затмения – тени Земли, то, в зависимости от того, темнел ли светило или слегка прояснялось, солдаты то впадали в уныние, то ликовали. Наконец, когда затмение стало полным, они убедились, что луна навсегда погрузилась во тьму, предвещая им бесконечные труды и гнев богов, разгневанных их преступлениями.
Друз счел нужным воспользоваться этим настроением умов и благоразумно поддержать милость судьбы. Он вызвал центуриона Клемента и других, кто сумел завоевать расположение толпы честными средствами, и приказал им обойти палатки и караулы, произнося подходящие речи, чтобы окончательно склонить уже поколебавшихся солдат к повиновению.
Те ловко выполнили поручение, обращаясь особенно к тем, кто, не будучи от природы склонен к бунту, поддался дурному примеру. Они воздействовали на них надеждой и страхом.
«Доколе мы будем осаждать сына нашего императора? – говорили они. – Когда же прекратится эта распря? Разве мы принесем военную присягу Перценнию и Вибулену? Могут ли эти двое выплачивать нам жалованье во время службы и обеспечить нас землей по её окончании? Неужели мы хотим, чтобы Перценний и Вибулен правили Римской империей вместо Неронов и Друзов? Одумаемся же! И если мы последними впали в заблуждение, то пусть первыми вернемся к долгу. Общие требования исполняются медленно и с трудом, а за личные заслуги награда следует незамедлительно».
Эти речи возымели действие: многие были тронуты и потому стали подозрительны остальным. Между новобранцами и ветеранами, между легионами возник разлад. Мало-помалу любовь к долгу и уважение к дисциплине вернулись в их сердца. Они сняли караулы, выставленные у ворот, и вернули на место знамёна, собранные в одно место в начале мятежа.
С наступлением дня Друз созвал собрание. И хотя он не был силён в красноречии (что Тацит отмечает как особенность дома Цезарей), но с благородной уверенностью, естественной для гордого духа принца, он говорил с подобающей властностью. Он осудил прошлые бесчинства легионов, но выразил удовлетворение их нынешним настроением. Заявил, что угрозы и устрашение на него не действуют, но если солдаты изберут путь покорности и обратятся с мольбами, он напишет отцу в их пользу.
Дух мятежа уступил место страху и стыду. Легионы смирились, стали умолять и получили разрешение отправить второе посольство к императору. Во главе его снова встал юный Блез, сопровождаемый римским всадником Луцием Апронием, приближённым Друза, и Юстом Катонием, первым центурионом легиона.
Затем в совете обсуждалось, как поступить с виновными. Мнения разделились. Одни предлагали дождаться возвращения послов и за это время лаской вернуть бунтовщиков к повиновению. Другие же считали, что нужны более решительные меры.
«Толпа не знает середины и всегда впадает в крайности: если она не боится, то сама внушает страх; но когда её охватывает ужас, ею можно пренебрегать без опасности». Они заключали, что, пока суеверие подавляет дух мятежников, принцу следует окончательно устрашить их справедливой строгостью, наказав зачинщиков бунта.
Тацит отмечает, что Друз по характеру был склонен к суровым мерам. Здесь мягкость была бы слабостью. Он вызывает Вибулена и Перценния и приказывает их казнить. Большинство авторов, согласно свидетельству того же Тацита, сообщают, что эти несчастные после казни были похоронены в самой палатке полководца – что выглядело бы излишне осторожной мерой. Другие же писатели утверждали, напротив, что их тела были выброшены за пределы лагеря в назидание.
Эти двое зачинщиков были не единственными, кто понес справедливое наказание за свою дерзость. Был проведен розыск тех, кто под их началом выступал главным подстрекателем мятежа. Некоторые, скитаясь по окрестностям, были убиты либо центурионами, либо солдатами преторианских когорт. Были и такие, кого сами их товарищи предали казни, чтобы доказать искренность своего возвращения к повиновению.
Тревогу легионеров усугубляла ненастная зима, наступившая раньше времени, с непрерывными ливнями, столь сильными, что они не могли ни выйти из палаток, ни собраться вместе, ни даже удержать на месте свои знамена, вкопанные в землю, – настолько порывы ветра и стремительные потоки воды угрожали их унести. Солдаты пребывали в страхе перед гневом небес и говорили друг другу, что не без воли Провидения звезды отказывают в свете нечестивцам, а бури обрушиваются на них в наказание. Они убедили себя, что нет иного средства избавиться от бедствий, кроме как покинуть этот несчастный лагерь, оскверненный преступлением, и избежать заразы, разойдясь по зимним квартирам. Первым выступил Восьмой легион, за ним вскоре последовал Пятнадцатый. Солдаты Девятого долго сопротивлялись, крича, что нужно дождаться ответа императора. Но в конце концов, оставшись в одиночестве после ухода остальных, они предпочли добровольно принять решение, к которому, как они опасались, их могли принудить силой. Друз, видя, что мятежники рассеяны и порядок восстановлен, не стал дожидаться возвращения посланцев армии и отправился обратно в Рим.
Я уже говорил, что германская армия подняла мятеж в то же время и по тем же причинам, что и паннонская, но с гораздо большей яростью – как из-за гордости, которую внушали рейнским легионам их численность и мощь, так и из-за надежды, которой они тешились: будто Германик, их командующий, охотно примет от них власть и с их поддержкой совершит переворот.
Они были разделены на два корпуса, расположенных один выше, другой ниже по Рейну, каждый по четыре легиона с равным числом вспомогательных войск, а значит, насчитывавших в общей сложности более сорока тысяч человек. Германик был верховным главнокомандующим этих сил, но в тот момент находился в Галлии, занятый переписью населения и имущества. В его отсутствие Силий командовал верхнерейнской армией, а Цецина – нижнерейнской, оба в звании легатов.
Из этих двух армий та, что подчинялась Силию, оставалась спокойной, наблюдая за волнениями в другом лагере и выжидая исхода, чтобы определиться. Таким образом, мятеж вспыхнул в нижнерейнской армии, стоявшей тогда на границе земли убиев и пребывавшей