«Если же, – добавил он, – вы упорствуете в попытках добиться в мирное время того, на что даже в годы гражданских войн не осмеливались претендовать победоносные войска, то зачем, нарушая закон повиновения и священные уставы дисциплины, прибегаете к силе? Назначьте делегацию и изложите свои требования в моем присутствии».
Ему ответили единодушным возгласом, что его сын, служивший в армии в звании трибуна, должен возглавить делегацию и потребовать для солдат полного увольнения после шестнадцати лет службы. Что, если это первое требование будет удовлетворено, они изложат остальные.
Молодой Влез отправился, и на несколько дней в лагере воцарилось спокойствие. Однако солдаты были чрезвычайно горды тем, что сын их командира стал защитником интересов легионов, и прекрасно понимали, что добились этого лишь силой, чего никогда не смогли бы получить скромным и покорным поведением.
Однако затишье длилось недолго. Несколько отрядов, отправленных до начала мятежа в Наупорт для ремонта дорог, мостов и прочих подобных работ, едва узнали о волнениях в лагере, как тоже поддались заразе. Солдаты рассыпались по окрестностям, грабя соседние деревни и даже сам Наупорт – значительный населённый пункт. Центурионы попытались пресечь этот беспредел, но мятежники отвечали им лишь насмешками, оскорблениями и даже побоями. Особенно жестоко они обошлись с пожилым офицером по имени Авфидиен Руф. Они сбросили его с повозки, навьючили на него самые тяжёлые вещи и заставили идти пешком, спрашивая, нравится ли ему таскать такие тяжести и совершать долгие переходы. Причина их ненависти к нему заключалась в том, что Руф, долгое время бывший простым солдатом и дослужившийся до центуриона, а затем и до префекта лагеря, строго придерживался древней дисциплины. И поскольку сам он прошёл через тягчайшие испытания военной службы, то был тем суровее к другим, что знал всё это на собственном опыте.
Возвращение этих мятежников вновь ввергло лагерь в хаос. Все разбрелись, грабя окрестности. Влез, которому ещё подчинялись центурионы и наиболее разумные солдаты, приказал схватить нескольких мародёров, застигнутых с добычей, и наказать их, отправив в тюрьму. Виновные сопротивлялись, хватаясь за ноги окружающих.
«Ко мне, товарищи!» – кричали они, называя свои когорты и легионы. Они привлекли на свою сторону всех солдат, пугая их тем, что те тоже могут подвергнуться такому обращению, осыпали командира проклятиями, взывали к небесам и всем богам – не упустили ничего, что могло бы вызвать к ним сострадание, а к Влезу – ненависть.
И это не прошло даром. Армия встала на их сторону. Все толпой устремились к тюрьме, взломали её, освободили узников от оков и даже не побоялись впутать в это дело осуждённых на казнь дезертиров.
Тогда мятеж разгорелся с новой силой. Новые зачинщики подливали масла в огонь. И некий Вибулен, простой солдат, взобравшись на плечи товарищей напротив трибунала Влеза, обратился к войскам с такими словами:
«Дорогие мои собратья! Вы только что вернули свободу и свет дня невинным, обречённым на гибель. Но кто вернёт жизнь моему брату? Кто вернёт мне брата, которого я так несчастливо потерял? Увы! Он был послан германской армией, чтобы согласовать с вами общие интересы легионов, – и Влез приказал зарезать его прошлой ночью своими гладиаторами, которых содержит и вооружает для уничтожения солдат! Ответь мне, Влез! Где ты велел бросить его тело? Даже враги на войне не отказывают убитым в погребении. Когда я насыщу свою скорбь, в последний раз поцеловав мёртвого брата и оросив его своими следами, прикажи убить и меня – лишь бы нас обоих, ни в чём не повинных, а лишь за то, что мы защищали дело и права легионов, предали земле руки наших товарищей!»
Он сопровождал свою речь рыданиями, криками и самыми искренними проявлениями горя. Затем те, кто держал его на плечах, опустили его, и он бросился на землю, простираясь у ног каждого, наполняя всех такой яростной яростью, что солдаты разделились: одни бросились хватать гладиаторов Влеза и прочих его рабов, другие – искать тело.
И если бы в тот момент истина не раскрылась, если бы весь лагерь не узнал быстро, что никакого тела не найдено, что рабы Влеза под пыткой отрицали это убийство и что у Вибулена никогда не было брата, они бы наверняка растерзали своего командира.
По крайней мере, они изгнали трибунов и префекта лагеря, разграбив их имущество. Они также убили центуриона Луцилия, которого в насмешку называли «Дай-другого» – потому что, сломав свою палку при наказании солдата, он громко требовал другую, и ещё одну.
Этот пример напугал всех центурионов, и они бежали. Солдаты оставили при себе лишь одного – Юлия Клемента, который, будучи умным, показался им подходящим оратором для их целей.
Но поскольку среди мятежников легко возникает раздор, восьмой и пятнадцатый легионы поссорились из-за центуриона Сирпика: один требовал его смерти, другой защищал. И дело дошло бы до вооружённого столкновения, если бы девятый легион не вмешался с уговорами, одновременно пригрозив выступить против той стороны, которая отвергнет его посредничество.
Когда Тиберий узнал обо всём вышеизложенном, несмотря на свою скрытность и привычку особенно тщательно скрывать дурные вести, он счёл себя обязанным отправить в Паннонию своего сына Друза вместе с несколькими виднейшими людьми республики, не давая ему точных указаний, но предоставив ему свободу действовать по обстоятельствам. Он выделил ему в сопровождение две преторианские когорты, усиленные, сверх обычного, отборными солдатами; значительную часть своей дворцовой кавалерии и германцев из своей гвардии [24]. Во главе этих войск стоял Сеян, префект претория, совместно со своим отцом Сейем Страбоном. Сеян уже тогда имел большое влияние на Тиберия и был в этом деле его доверенным лицом, призванным направлять поступки молодого принца, а также устрашать солдат угрозами или привлекать их обещаниями.
Когда Друз приблизился, легионы вышли ему навстречу, чтобы воздать почести, подобающие его происхождению, но без обычного в таких случаях блеска и радостного вида. Их оружие, знамёна, одежда – всё было в беспорядке; и на лицах солдат, хотя они старались изобразить лишь скорбь, легко читались гордость и мятежный дух.
Как только Друз вступил в лагерь, они расставили караулы у всех ворот, разместили отряды во всех важных пунктах, а затем толпой собрались вокруг трибуны. Друз взошёл на неё и жестом потребовал тишины. Солдаты, в зависимости от того, осознавали ли они свою многочисленность или обращали взоры к принцу, выглядели то угрожающе, то растерянно. То раздавался неясный ропот, то бурные крики, то воцарялась внезапная тишина. Раздираемые противоречивыми чувствами, они сами дрожали и одновременно внушали страх.
Наконец, в один из моментов затишья Друзу удалось зачитать письмо отца, в котором говорилось, что он не знает более достойного предмета своих забот, чем доблестные легионы Паннонии, спутники его побед. Как только позволит глубокий траур, в который он погружён, он обратится к делам и внесёт их требования в сенат. А пока он послал к ним своего сына, чтобы немедленно удовлетворить то, что можно решить на месте. Остальное же будет предоставлено на рассмотрение сената, от которого они могут ожидать лишь мудрого и взвешенного решения, не впадающего ни в излишнюю суровость, ни в излишнюю снисходительность.
Ответом собрания было назначение центуриона Клемента говорить от имени армии. Тот выступил вперёд и изложил требования солдат: чтобы увольнение им предоставлялось после шестнадцати лет службы; чтобы награды выплачивались деньгами по окончании службы; чтобы жалование было увеличено до денария в день; чтобы ветеранов более не задерживали под знамёнами.
Друз, ссылаясь на то, что решение столь важных вопросов принадлежит сенату и его отцу, вызвал новый взрыв криков, ещё более яростных, чем прежде. Его спрашивали, зачем он пришёл, если не властен ни увеличить солдатам жалование, ни облегчить их тяготы,