— Тогда почему не убил сразу?
— Потому что ты мой сын.
— Удобно вспоминать, когда я перестал слушаться.
Он бьёт кулаком в скулу. Перед глазами плывут круги, но я не падаю. Смеюсь — выходит хрипло.
— Ты всегда бил, когда ответ не нравился.
— Потому что слова до тебя доходили хуже.
— Слова ты тоже выбирал паршиво.
Отец наклоняется, дышит мятой. В детстве я ненавидел этот запах — он всегда был перед болью.
— Я сделал тебя сильным.
— Ты сделал меня удобным.
— Я вытащил из тебя слабость.
— Ты вложил в меня свою.
Его кулак снова летит к моему лицу. Я перехватываю взгляд, не закрываюсь. Губа разбита сильнее, боль вспыхивает. Она бы сказала: «У тебя череп как у тупого быка, но мозг там всё же есть». Я сглатываю кровь.
— Мать хотела сделать меня сыном. Ты сделал оружием.
— Оружие живёт дольше сыновей.
— Оружие ломают, когда оно целится в хозяина.
Тишина становится густой. Она шевелится на полу, её пальцы царапают половицы, пытается сфокусировать взгляд. Ещё не знает, где находится, но уже ищет меня. Пусть лежит, не встаёт, не видит его.
— Она испортила тебя.
— Она увидела меня.
— Она увидела то, что ты показал. Женщины любят думать, что чудовище станет ручным.
— Ты судишь по себе. Тебя никто не любил.
Он бьёт ногой в грудь. Я падаю на спину, воздух рвётся из лёгких, на секунду всё темнеет. Отец ставит подошву мне на грудь и давит.
— Любовь — слово для слабых мужчин.
— Тогда почему ты убил её из ревности?
Он замирает. Я улыбаюсь кровавым ртом.
— Юрист, документы, опека. Ты знал, что она уйдёт законно, что суд мог оставить меня с ней. Ты не наказал предательство — ты испугался.
Давление усиливается, рёбра ноют.
— Повтори.
— Ты испугался.
Он убирает ногу, хватает меня за ворот, рывком поднимает на колени. В лице впервые злость без лака — настоящая, живая.
— Я держал семью.
— Ты держал клетку.
— Я защищал имя.
— Ты защищал своё эго.
— Я дал тебе всё.
— Ты забрал всё раньше, чем я понял, что оно было.
Его кулак останавливается у моего лица на секунду — я вижу, что попал. Отец медленно опускает руку.
— Ты говоришь её словами.
— Своими.
— У тебя нет своих слов. Я учил тебя молчать.
— Плохо учил.
— Я вырастил тюфика, — произносит он тихо, с какой-то усталой брезгливостью. — Ты не оправдал ничего.
— Я не хотел оправдывать.
Он поворачивается к ней спиной, даже не глядя.
— Я нашёл тебе партию в Японии. Кобаяси, чистая кровь, правильные связи. Девушка воспитана так, как должна быть воспитана женщина рядом с мужчиной.
— Не хочу.
— Что?
— Не хочу.
Простые слова — два удара по всей его власти. Отец подходит ближе.
— Ты забыл, кто принимает решения.
— Ты.
— Верно.
— В своей голове.
Кулак срывается раньше, чем я успеваю подумать — мой кулак. Челюсть отца дёргается, он качнулся, но не упал. Удивление мелькает в его глазах. Он не ждал, что я ударю в ответ.
— Выбор — роскошь для тех, кто удержит последствия, — говорит он, трогая пальцами разбитую губу.
— Я удержу.
— Ты не удержал даже её лицо от пули.
Внутри всё застывает. Её щека. Кровь на моей руке. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать — не от боли, от этой правды.
— Твой человек промахнулся.
— Твой человек умрёт.
— Ты тоже.
Он почти улыбается.
— В тебе ещё есть польза.
— Во мне есть ненависть.
— Её можно направить.
— Больше не твоими руками.
Отец стоит прямо передо мной, лицом ко мне, не отходя ни на шаг. Я смотрю на него, но краем глаза вижу её. Сэйдж уже на коленях. Рука тянется к стойке. Пальцы смыкаются на рукояти катаны.
— Смотри, Нокс, — говорит отец, не оборачиваясь. — Ты выбрал её. А она лежит на полу и ждёт, пока мужчины решат.
— Она ждала, когда ты отвернёшься.
Он хмурится, не понимая. Я смотрю через его плечо. Сэйдж снимает клинок с подставки.
— Вот тут ты ошибся.
За его спиной тихий металлический звук. Катана в её руке дрожит, но хватка крепкая. Отец ещё не понял, что за его спиной уже не лежит жертва.
Глава 30
Сэйдж
Катана тяжёлая. В кино такие вещи поднимают красиво, а на деле пальцы сразу болят, рукоять давит в ладони, и металл тянет руку вниз, будто хочет вернуться на подставку и оставить меня лежать там, где, по мнению этого мужчины, я должна быть — на полу, без голоса, без выбора.
Я стою на коленях и пытаюсь дышать. Голова раскалывается, в висках стучит так громко, что я почти не слышу их разговор, только обрывки: мать, развод, юрист, оружие, моё имя из его рта звучит грязно, потому что для него я вещь, помеха, девка, которая залезла туда, куда ей не положено.
Нокс стоит напротив. Кровь на губах, бровь рассечена, рубашка сбилась, дыхание тяжёлое, но он держится так, будто если упадёт, этот мужчина снова станет богом. Я видела, как они били друг друга: сначала всё было мутно, я открывала глаза, теряла фокус, снова проваливалась в темноту, потом увидела отца Нокса над ним, его ногу на груди, руку в волосах Нокса, удары, пощёчины, слова, от которых Нокс каменел сильнее, чем от боли.
Я раньше думала, что Нокс ничего не боится. Враньё. Он боялся этого человека так глубоко, что страх уже стал частью его костей. Он мог бить в ответ, мог рассечь ему губу, мог подняться после каждого удара, но в глазах иногда мелькал мальчик — тот самый со стадиона, с кровью на костяшках и пустотой вместо детства.
Меня тошнит, я стискиваю рукоять крепче.
Отец Нокса стоит ко мне спиной и говорит спокойно, будто читает приговор за ужином.
— Она ждала, когда ты отвернёшься, — хрипит Нокс.
Мужчина замирает, и я понимаю, что сейчас он обернётся. Нужно двигаться. Ноги слушаются плохо, я поднимаюсь, пол уходит в сторону, катана тянет руку вниз, я делаю шаг, второй, плечом задеваю