Нокс убирает руку первым.
— Спи.
— Трус.
Он хмыкает.
— Сейчас да.
Слово бьёт сильнее поцелуя. Я смотрю на него и понимаю: он правда боится — не меня, не стрелка, не отца. Он боится сделать то, чему его учили: забрать, когда хочет, закрыть, когда страшно, сломать, когда не умеет держать.
— Иди сюда, — говорю я тише.
— Сэйдж.
— Просто ближе.
Он двигается медленно. Ложится ближе, всё ещё оставляя мне место. Я сама придвигаюсь и кладу голову ему на плечо. Повязка тянет, я морщусь, но устраиваюсь. Его тело сначала каменеет, потом рука ложится мне на спину — неловко, почти так же, как он обнимал бабушку.
Вот же больной ублюдок.
У меня щиплет глаза.
— Не сжимай так, — бормочу я.
Он сразу ослабляет руку.
— Так?
— Нормально.
Несколько минут мы молчим. Его дыхание у моего виска, тяжёлый ритм сердца под щекой. За стенами дом остаётся настороже, камеры смотрят в темноту, охрана ходит по коридорам. А я лежу на Ноксе Воссе и понимаю, что мой организм снова выбрал самый опасный источник спокойствия.
— Если он тронет тебя ещё раз, — говорит Нокс в темноте, — я сделаю с ним то, что должен был давно.
Я закрываю глаза.
— Если он придёт, ты сначала разбудишь меня.
— Нет.
Я открываю глаза и чуть приподнимаюсь.
— Нокс.
Он смотрит на меня спокойно.
— Ты не будешь рядом с ним.
— Я уже рядом с тобой. Это почти то же самое по уровню риска.
— Не шути.
— Я не шучу. Я не хочу однажды проснуться и узнать, что ты ушёл решать всё кровью, потому что решил защитить меня от информации.
Его рука снова напрягается на моей спине.
— Я не умею иначе.
— Учись.
Он долго смотрит на меня, потом коротко кивает.
— Попробую.
Для Нокса это почти клятва. Я снова опускаю голову ему на плечо. Сон приходит не сразу — подкрадывается через боль, усталость и тепло его руки. Я почти проваливаюсь, когда слышу за дверью шаг. Один, очень тихий.
Нокс открывает глаза раньше меня. Я чувствую, как меняется его тело: рука на моей спине замирает, дыхание становится беззвучным. Я не двигаюсь. За дверью снова тишина, потом короткий звук, похожий на щелчок замка.
Нокс осторожно сдвигает меня с себя. Я хватаю его за запястье.
— Что?
Он прикладывает палец к губам. В комнате темно, только панель камер светит слабым синим. Нокс встаёт без шума и тянется к оружию на тумбе. Я тоже сажусь, сердце бьётся в горле, щёка пульсирует.
Дверь не открывается.
Секунда тянется слишком долго. Нокс делает шаг вперёд. Тень возникает сбоку, там, где дверь в гардеробную. Я успеваю увидеть движение — слишком быстрое, чужое.
— Нокс! — кричу я.
Он разворачивается, но удар всё равно достигает цели. Тупой звук, тело Нокса дёргается, рука с оружием срывается вниз. Он пытается удержаться, делает шаг ко мне, и в его глазах на долю секунды появляется злость. Потом темнота забирает его.
Он падает на пол.
Я вскакиваю с кровати, но кто-то хватает меня сзади. Ладонь закрывает рот — запах ткани, металла и чужого тела. Я бью локтем, ногтем, зубами. Воздух рвётся в груди, повязка тянет болью.
— Тихо, — говорит мужской голос у моего уха. — Он просил доставить вас живой.
Я впиваюсь зубами в ладонь. Мужчина шипит и бьёт меня чем-то по голове. Комната переворачивается.
Последнее, что я вижу, — Нокс на полу. Его пальцы дёргаются, будто он всё ещё пытается дотянуться до меня.
Потом всё гаснет.
Глава 29
Нокс
Сознание возвращается через боль — сначала гул в черепе, потом вкус крови на языке и холод пола под щекой. Оружейная комната пахнет маслом, кожей, деревом и сталью. Я знаю этот запах с детства.
Отец стоит у стойки с катанами. Чёрный костюм, седина у висков, лицо спокойное. Он смотрит на клинки, но не трогает — разглядывает, как свои трофеи.
— Проснулся, — говорит он.
— Ты постарел.
Он поворачивает голову, в глазах удовольствие.
— А ты стал разговорчивым.
— Плохое влияние американок.
Она лежит в трёх метрах, волосы рассыпались, повязка сбилась, на белой ткани расползлось красное пятно. Грудь поднимается — жива.
— Она дышит только потому, что я хотел с тобой поговорить.
— Так говори. Без рук.
Он подходит, бьёт ногой в живот. Лёгкие сжимаются, я хватаю ртом пустоту, тело сгибается.
— Всегда одна ошибка, — говорит он. — Эмоция раньше расчёта.
Я кашляю, поднимаю голову.
— Ты притащил мою женщину в оружейную, чтобы учить меня расчёту?
Он садится на корточки. На руке часы, которые я видел в детстве — тогда они казались частью его тела. Отец поправляет манжету, стряхивает невидимую пыль с колена.
— Твоя женщина? Ты говоришь как мальчик, который нашёл игрушку.
— Это ты любишь игрушки. Я видел, что ты сделал с матерью.
— Ты видел наказание.
— Я видел убийство.
Он бьёт ладонью по лицу. Голова уходит в сторону, во рту кровь. Я облизываю разбитую губу и улыбаюсь.
— Слабее стал.
Отец хватает за волосы, заставляет смотреть на себя.
— Я растил тебя не для дерзости.
— Ты растил меня для себя.
— Я дал тебе имя.
— Ты отнял у меня мать.
Пальцы сжимаются сильнее, боль стягивает кожу на черепе — чистая, с ней проще, чем с тем, что лежит между нами девятнадцать лет.
— Твоя мать выбрала предательство.
— Она выбрала развод.
Впервые его лицо дёргается — мало, почти незаметно, но достаточно.
— Бабка успела открыть рот.
— Она сказала правду.
— Старики любят правду, когда от них уже ничего не зависит.
— Она хотела забрать меня.
Отец отпускает волосы, встаёт, но не отходит от меня.
— Женщины хотят многое, пока не понимают цену.
— Юрист готовил документы.
— Юрист лез в мой дом.
— Он помогал ей уйти от тебя.
— Никто не уходит от меня с моим сыном.
Я упираюсь коленом в пол, сажусь. Комната плывёт по краям, перед глазами чёрные пятна, но я моргаю, удерживая фокус на его лице. Она тихо стонет.
— Она заняла слишком много места в твоей голове.
— Больше, чем ты.
Отец усмехается.
— Твой дом? Мои люди вошли за восемь минут,