Отец Нокса поворачивает голову. Его глаза находят меня. Сначала в них раздражение, потом удивление — не страх, он всё ещё не верит, что я могу быть опасной, для него я девушка с разбитой щекой, которая слишком долго лежала на полу.
— Американская шлюха, — произносит он и разворачивается резко.
Я не успеваю ударить, просто выставляю катану перед собой двумя руками, потому что он идёт на меня, а тело выбирает единственный понятный вариант — поставить между нами металл. Я не думаю. Тело знает: если он дойдёт до меня, мы оба мертвы.
Он делает шаг и натыкается на клинок. Звук выходит странный, мокрый, тихий — чавканье, как нож в переспелый плод. Этот звук останется со мной навсегда.
Его лицо меняется сразу. Глаза раскрываются шире, рот приоткрывается, но крик не выходит. Он смотрит на меня так, будто я нарушила правило, которое все вокруг знали с рождения. Мои пальцы всё ещё держат рукоять, клинок входит в грудь не до конца, но достаточно, чтобы кровь пошла по белой рубашке.
— Сэйдж, — говорит Нокс, и его голос возвращает меня в тело.
Я отпускаю рукоять. Отец Нокса смотрит вниз, потом снова на меня, и в его взгляде впервые появляется что-то живое — злость, недоверие, боль, очень человеческая боль.
— Недооценил, — выдыхает он, делает полшага назад, но катана не отпускает его сразу.
Я слышу, как металл двигается внутри плоти, и меня выворачивает. Я падаю на колени, горло жжёт, слёзы сами лезут в глаза, желудок пытается избавиться от того, чего там давно нет. Я дрожу так сильно, что ладони стучат по полу.
Мужчина падает рядом — тяжело, без красоты, его рука дёргается, пальцы скребут дерево, потом замирают на рукояти катаны. Он смотрит на Нокса, взгляд уже мутнеет, но власть в нём ещё держится как заноза.
Нокс подлетает к нему. Я вижу это через слёзы и мокрые пряди волос: он падает рядом с отцом на колени, хватает его за плечи, будто может удержать кровь внутри.
— Нет, — хрипит он.
Я вытираю рот тыльной стороной ладони. Вкус кислоты смешивается с кровью — своей или чужой, я уже не понимаю.
Отец Нокса пытается вдохнуть, получается плохо, в груди влажно хрипит. Он смотрит на сына, и даже сейчас в его лице нет просьбы, только злость, которую не успели добить.
— Слабый, — шепчет он.
Нокс вздрагивает.
— Заткнись.
Голос ломается.
— Твой человек промахнулся, — с трудом выговаривает отец. — Мой… сын… не должен был…
— Нет, — перебивает Нокс. — Не должен.
Отец пытается улыбнуть, но изо рта течёт кровь.
— Мой… сын.
Нокс сжимает его пиджак.
— Да, твой.
— Ты… не оправдал…
— Ничего, — заканчивает Нокс. — Я знаю.
Отец выдыхает последний раз, и комната становится пустой.
Нокс не двигается, его руки всё ещё держат мёртвого мужчину за пиджак, пальцы в крови, лицо в крови, глаза открыты, но он будто перестал видеть комнату.
— Нокс, — зову я.
Он не отвечает.
Я пытаюсь подняться, но ноги подкашиваются, пол скользкий под ладонями. В животе мутит, но эта мысль приходит чисто и просто: я убила отца Нокса — мужчину, который мог убить нас обоих, который сломал его мать, потом сломал сына и назвал это воспитанием.
Нокс издаёт звук — глухой, рваный, будто что-то внутри него треснуло. Потом я вижу слёзы. Они идут по его лицу, смешиваются с кровью, падают на рубашку отца. Он смотрит на мёртвого человека и держит его так, будто вместе с ним на полу лежит вся его жизнь.
— Я… — он сглатывает, но слова не складываются. — Я не знаю…
Он резко отпускает отца и хватается за голову, пальцы впиваются в волосы, плечи вздрагивают. Я никогда не видела Нокса таким, и от этого страшнее, чем от катаны в груди его отца. Монстр умел убивать, преследовать, давить, а мальчик внутри него не умел пережить смерть человека, который был богом, палачом, отцом и клеткой сразу.
Я ползу к нему. Колени скользят по крови, меня мутит от запаха металла, желчи, пота, кожи, я хочу сбежать, но рука тянется к нему сама.
— Нокс, посмотри на меня.
Он качает головой.
— Нокс.
— Он был всем, — говорит он хрипло. — Всем, блядь.
Я добираюсь до него и беру его лицо в ладони. Кожа горячая, под пальцами кровь и слёзы, он пытается отвернуться к телу, но я держу крепче.
— Смотри на меня.
Его глаза наконец цепляются за мои, и в них пустота — такая страшная, что у меня самой срывается дыхание.
— Я убил его раньше, в голове, сотни раз, — говорит он. — А сейчас…
— Сейчас он умер по-настоящему.
— Я должен был сам.
— Он бы убил тебя.
— Нет.
— Да, — говорю я жёстко. — И меня тоже.
Он смотрит на меня, будто пытается вспомнить, что я здесь, что я живая, что моя щека зашита из-за его отца, что мои руки только что отпустили рукоять катаны.
— Ты убила его, — произносит он.
Я вздрагиваю.
— Да.
Слово падает между нами и остаётся на полу рядом с кровью. Меня снова тянет вывернуть, но я глотаю кислоту и держу его лицо.
— Зачем? — спрашивает он тихо, почти по-детски.
— Чтобы он не дошёл до тебя.
Нокс закрывает глаза.
— Он уже забрал.
— Нет.
— Ты не знаешь.
— Знаю.
— Нет, Сэйдж. — Он открывает глаза, и в них снова ярость, но направленная внутрь. — Я его голосом жил, его руками бил, его правилами дышал. Если он мёртв, что осталось?
Я смотрю на него и чувствую, как сама разваливаюсь. Голова болит, щёка горит, руки дрожат, рядом лежит труп. Я не психолог, не святая, не девушка из книги, которая сейчас скажет правильные слова и спасёт сломанного мужчину одним поцелуем. Я просто Сэйдж, которой страшно до тошноты, и я люблю этого больного ублюдка. Мысль приходит без разрешения — тихо, жутко, правдиво.
— Остался ты, — говорю я.
Он криво усмехается через слёзы.
— Это мало.
— Это больше, чем он тебе оставил.
Нокс смотрит на меня, дышит рвано, его пальцы на моих запястьях сжимаются сильнее.
— Я не знаю, как быть без него.
— Тогда