— Сейчас не спорь.
— Ты обещал план. Я не полезу на улицу, но и в шкаф прятаться не буду.
Он медленно поворачивается. В его глазах тот самый Нокс, который может заставить людей пожалеть о дыхании.
— Это не шкаф.
— Смысл тот же.
— Сэйдж.
— Я рядом с тобой. В комнате. Подальше от окон. Вот мой предел.
Он смотрит на меня, считая варианты: поднять на плечо, запереть, заставить. Все плохие варианты мелькают у него на лице, и я вижу, как он их гасит. Это даётся ему нелегко.
— У стены, — говорит он. — Сейчас.
Я отступаю к стене у шкафа. Он выключает верхний свет, оставляет только лампу у стола, подходит к двери, слушает. Пистолет в его руке выглядит естественнее, чем телефон. В коридоре тихо. Слишком тихо.
Через минуту телефон снова вибрирует. Нокс читает и убирает оружие за пояс.
— Ложная тревога. Ветка на датчике. Охрана сняла.
Я выдыхаю и понимаю, что ладони влажные.
— Ветка. Отлично. Я чуть не умерла от дерева.
— Тебе нужно спать.
— Мне нужно, чтобы этот день закончился.
— Это одно и то же.
Он закрывает ноутбук, гасит экран камер, оставляя маленькую панель у кровати, достаёт из шкафа подушку и бросает на кресло.
— Ты что делаешь?
— Буду спать там.
Я смотрю на кресло, потом на огромную кровать.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Ты спал рядом со мной в отеле.
— Там не было риска, что отец знает адрес.
— А здесь есть охрана, камеры и ты с пистолетом под столом.
— Именно.
Я подхожу к кровати и сажусь на край.
— Нокс.
Он поправляет кресло, будто это решённый вопрос.
— Ложись.
— Иди сюда.
Он замирает. Я сама слышу, как это прозвучало — слишком прямо, слишком тихо. Но отступать поздно, да и сил нет.
— Я не собираюсь заниматься с тобой сексом после того, как в меня стреляли и я узнала, что твой отец, вероятно, прислал человека с ожогом на шее.
— Я не думал об этом.
Я смотрю на него. Он смотрит в ответ.
— Ладно, думал, — говорю я. — Ты же ты.
— Я не трону тебя.
— Я знаю.
И вот это удивляет нас обоих.
Он медленно подходит к кровати, но не садится.
— Почему?
Я ложусь, осторожно устраивая голову на подушке, чтобы не тянуть щёку.
— Потому что сегодня ты уже два раза остановился, когда я сказала. Не испорти статистику.
Он смотрит на меня сверху вниз. В полумраке его лицо спокойное, но я вижу напряжение в шее.
— Сдвинься.
Я сдвигаюсь. Он ложится рядом поверх покрывала, на спину, оставляя между нами расстояние. В комнате слышно гудение вентиляции и далёкие шаги охраны внизу.
Я поворачиваюсь к нему боком.
— Ты правда не спишь в доме, когда угроза рядом?
— Сплю мало.
— Это ужасно для кожи.
— Я переживу.
— У тебя и так лицо человека, который ругается с зеркалом.
Он поворачивает голову ко мне.
— Ты устала.
— А ты наблюдательный.
— Спи, Сэйдж.
Я закрываю глаза, но сон не приходит. Передо мной парковка, хлопок, его рука на моей голове, кровь на пальцах, потом лицо Накамуры на экране, ожог на шее, Нокс, который узнаёт его и на секунду проваливается в прошлое.
— Он бил тебя? — спрашиваю я, не открывая глаз.
Нокс молчит так долго, что я думаю — не ответит.
— Отец?
— Да.
Одно слово, сухое, как шрам. Я открываю глаза. Он смотрит в потолок.
— Часто?
— Когда был повод.
— А поводом могло быть всё?
— Да.
Гнев поднимается медленно, густо. Мне хочется сказать что-то резкое, но любое слово будет мелким рядом с этим.
— Ты поэтому не сопротивляешься ему внутри? — спрашиваю я.
Его взгляд сразу поворачивается ко мне. Я понимаю, что попала — может, слишком точно.
— Я сопротивляюсь.
— Сейчас да. А тогда?
Он смотрит на меня не моргая.
— Тогда я выживал.
Мне становится стыдно. Не за вопрос — за то, что почти заставила его защищаться передо мной.
— Прости.
— Не надо.
— Я не жалею.
— Я знаю.
— Я злюсь.
— Ты уже говорила.
— Повторю, чтобы дошло через твой толстый череп.
Он медленно выдыхает. Его рука лежит между нами. Я смотрю на его пальцы, костяшки, кожу, которая знает больше крови, чем мои книги — слов.
Я протягиваю руку и касаюсь его пальцев. Он не двигается.
— Если он придёт, — говорю я, — ты будешь думать головой.
— Я всегда думаю головой.
— Иногда ты думаешь членом, ножом и травмой детства.
Он поворачивается ко мне всем телом. Между нами всё ещё есть расстояние, но воздух становится плотнее.
— Ты слишком много понимаешь.
— Это моя худшая черта.
— Нет.
Его взгляд опускается к моему рту, потом возвращается к глазам. Я чувствую это кожей. В животе тянет, хотя тело устало, лицо болит, а мозг должен держать траур по нормальности.
— Какая худшая? — спрашиваю я.
Нокс медленно поднимает руку и останавливается возле моей щеки, не касаясь повязки.
— Ты остаёшься.
Горло сжимается.
— Сегодня у меня мало вариантов. Ты помнишь про стрелка?
— Я помню всё.
— Вот и не приписывай мне романтический героизм.
— Я не приписываю.
Его пальцы касаются пряди волос у моего виска и убирают её назад — лёгкое движение, почти невинное. От Нокса такое ощущается как взлом нервной системы.
— Ты могла позвонить родителям, Марку, полиции. Могла требовать, чтобы я отвёз тебя куда угодно. Ты споришь, но остаёшься.
— Потому что здесь безопаснее.
— Да.
— И потому что ты выглядишь так, будто если я уйду, ты пойдёшь убивать без тормозов.
Он смотрит на меня внимательно.
— Это тоже правда.
— Отлично. Я стала эмоциональным ремнём безопасности для психопата.
— Плохой ремень. Ты сама опасная.
— Зато красивая.
Он касается уголка моей губы большим пальцем. Я задерживаю дыхание. Его рука тёплая, сильная, и сейчас в ней нет давления — только вопрос, который он не умеет задавать словами. Я должна отодвинуться, лечь нормально, уснуть, перестать превращать угрозу смерти в интимную паузу с мужчиной, у которого пистолет у пояса и семейная история хуже любого хоррора.
Я не